Боль

<i>Стоит, наверное, объяснить некоторые механизмы мира (и, хотя в «серьёзных книгах» так не делают, я считаю нужным рассказать немного про мир. Лишним не будет). Представьте четыре касты, точнее будет сказать, сословия, потому что переход из одной группы в другую крайне сложен. Высшее сословие — альфы, за ними беты, омеги и, наконец, отверженные. Последнее сословие не имеет права на детей, потому как отверженные не выше вещей по своим правам, а то и ниже порой. Отверженным становятся в двух случаях (и оба порицаемы обществом): при неравном браке (альфа и бета, альфа и омега, омега и бета) и при браке отверженных. Важно! Несмотря на то, что мир — омегаверс, женщины тут есть. Итак, теперь, как и в кино, закадровый голос отзвучал, и мы приступаем к самой истории./<i>

Прощание с семьёй в своей голове Юри успел прокрутить несколько раз, и каждый раз выходило всё более грустно. То есть, для родителей вполне весело — избавление от сына-отверженного и собаки, получение денег и, наконец-то, возвращение отелю статуса пятизвёздочного. Опять же, Юри этого не застанет, он будет далеко-далеко вне дома… — Ну что, идиот, — в обращениях к сыну Тошия всегда был оригинален, используя вместо имени и милых прозвищ ругательства, — доволен? Ладно, всё равно тебя уже надо продать. — Последнее место, куда уж хуже. Мне так стыдно было только когда я узнала, что тобой беременна. — мать присоединилась к диалогу, и Юри оставалось лишь стоять на коленях в собственной комнате. Сквозь узкое окошко под потолком слабо проникал солнечный свет, и оттого ощущение туманности происходящего не покидало. — Попрощайся с матерью и поедем. Кацуки-младший привычно поклонился своей матери так низко, как мог, продолжая стоять на коленях, потом поцеловал руку и улыбнулся. — Этот собачий поцелуй от меня. — он снова взял руку Хироко, поднёс к губам и поцеловал, — А это — от Вит-чана. Прощальный. Мать отвернулась, но Юри продолжал смотреть на неё, не отводя взгляда. Поднялся медленно, усмехнулся. Не обнял — отстранилась бы, оттолкнула. В машине с отцом молчали, но звучало радио, которое никто и не слушал. — Вы меня любили хоть немного? — голос у Юри звучал спокойно и тихо. — Да какое тебе дело? — устало отвечал Тошия, замедляясь. Прямо посреди полупустынных улиц громоздился Рынок. Сверкающий, футуристичный, будто протыкающий своими шпилями небо. Девять этажей (плюс цокольный, несомненно) архитектурного экстаза. Чудо континентальной застройки — и такие везде, раскиданы по всем материкам кроме Антарктиды. Юри немного потоптался даже перед зданием босыми ногами, даром, что зима, и зашёл внутрь вслед за родителем. Белый плиточный пол, высокие потолки и витрины, а в витринах — измождённые люди. Они глядели на вошедших огромными глазами, протягивали руки, дышали на стекло, стучали. Невысокие, худые и темноволосые — все одинаковые, все отверженные одинаковые, все вокруг одинаковые. В лабиринте этих витрин отец легко нашёл стол администратора. Юри смотрел на неё, узнавая черты: высокая, смуглая, шаблонно красивая. Беты, как прекрасны беты, как удивительно улыбаются, как спокойно кивают. Каллиграфическим почерком пишут в документах: «Юри Кацуки, двадцать три года, отверженный, здоров». Отец принял из рук беты ключ, заставляя отверженного оторваться от созерцания и следовать в маленькую витрину на двоих. Там, съёжившись неудобно, сидел другой отверженный. — Вот сейчас я тебя люблю. — вместо прощания проговорил отец, запирая витрину, и Юри лишь улыбнулся. — Ты кто? — сосед по витрине ещё сильнее съёжился на своей половине, — Кто это? — Моё имя — Юри, а этот мужчина — мой отец. — Кацуки протянул руку для приветствия. — Юра. — сосед руки не пожал. Отверженный сел, огляделся, закрыл глаза. Из-под сомкнутых век текли слёзы, губы открывались беззвучно, пальцы вцеплялись в терпеливую кожу. Отверженный задержал дыхание, но, задрожав, со всхлипом вдохнул. — Да ладно тебе. Купят. — Юра неловко погладил отверженного по ноге, — Всех купят. — Да похерам мне, блять, хоть помру, хоть купят — один исход. Раньше — лучше. Нахуй я это чувствую? — шёпот тихий и хриплый, слёзы его прерывают, но Кацуки говорит, едва не через стон. Сколько времени проходило отверженный не знал, но лампы перед витринами гасли. Юра тупо глядел в стену. — Третий день. Точно сдохну. — прошипел он, — Я сдохну, а ты моё мясо сожрёшь, а остатки скормят псам. — Юра повернулся на Юри, — Слушай, давай ты раньше. Мне надо жить, понимаешь, нет? Жить надо. Чтобы жить, надо есть. А тебе не надо жить, тебе зачем, ты не нужен. Умри скорей. Отверженный наотмашь ударил соседа по щеке, едва не сбив с ног. — Прости. — вздохнул Юрий, — Три дня не ел. — Дома я иногда неделями не ел. — Я в нормальной семье вырос. Лампы зажглись с новой силой, из колонок зазвучал сильный женский голос. — Заткнулись все! Встали. Ежедневный обход. Мимо витрин тут же начали ходить миловидные беты, среди которых были и мужчины, и женщины. Они не улыбались отверженным, только осматривали витрины и товар в них. Выводили больных, выносили мёртвых. — Парня отсюда вчера вынесли. Как ты был. Вы все одинаковые, хах. — шептал Юрий, когда обход закончился. — Будто ты другой. — Я омега, бракованный, поэтому я с вами. Юри вздохнул глубоко, сел, прижавшись к стене витрины. Свет погасили, и Рынок погрузился в темноту, нарушаемую лишь слабым светом центральных ламп в каждом ряду витрин. — Ложись на мои колени. — предложил Кацуки, садясь на колени. Он даже снял футболку, всю изношенную, накрывая ей соседа, — Доброй ночи, Юр. — Ты чего? — Тебе так, если что, меня душить удобней будет. Спи давай, и я буду. Юра долго не спал, всё глядел на соседа, на движения его век, на слабое подрагивание рук, на вздымающуюся и опадающую грудь. В слабом свете видны были синяки и кровоподтёки у рёбер, красные полосы ран, нити шрамов. Тихо, не заметив и самого погружения в дрёму, омега уснул. Проснулись от громкого крика того же голоса, приказывавшего проснуться и встать. Снова яркий свет, обход, а потом двери открылись. Юри не смотрел на приходящих — уходящих людей, только вверх или в стену. Он надел футболку перед обходом, но Юра всё равно спросил о семье. В его голове почему-то не укладывалось, откуда у людей столько нелюбви к своему же ребёнку. — Я ошибался. Это всё — следы ошибок, в том числе, моего рождения. Неважно. Юра промолчал, не продолжая расспросов. Молчание длилось недолго — к витрине подошёл человек в дорогом чёрном костюме. Лицо у него было одутловатое, тело — неуклюжее, а маленькие глазки так и бегали. Вскоре к нему подошёл и другой, в таком же костюме, но тело и лицо — молодые, насколько видел Юри. — Этот свежий? — первый спрашивал у подошедшей беты про Юри. Администратор улыбалась, и Кацуки снова отрёкся от происходящего, рассматривая чужие тонкие черты. — Абсолютно! Вчера вечером привезли, господин Леруа. Его отец сказал, что здоров. Можете его опробовать. — А про этого что скажете? — второй спрашивал про Юру, — Что с ним? — Он с уценкой, омега, но бракованный. Возьмите, он гибкий, на тест — самое то. Мужчина молчал, но кивнул. — Дайте протестировать. — приказал первый, и администратор открыла витрину. Вышли сразу оба, и Юри сразу упал на колени, кланяясь. Юра хотел повторить, но второй мужчина его остановил. Он подал Юре кусок хлеба, провёл рукой по волосам, рассматривая. — Возьму. — мужчина взял омегу за руку и повёл на кассу. — Хэй, Отабек, жди! — первый рассматривал Юри. — Умеешь сосать? — спрашивал он у отверженного. — Да, Господин. — Что ещё? — Все работы по дому, ведение хозяйства, приготовление еды. Беспрекословное подчинение, терплю любую боль, откликаюсь на любые слова. — заученно говорил отверженный, украдкой оглядывая стоявшую рядом бету, — Всё, что угодно. Девственник. — Окей, беру. — мистер Леруа несильно пнул Юри в бок, заставляя встать и идти за ним. — Поздравляю вас с покупкой. — администратор кивнула сразу и Отабеку, и Леруа. Отабек уже её не слушал: он помогал Юре идти, подхватывая иногда. На улице взял на руки: дороги замело снегом. Юри же бежал за Леруа, не глядя уже ни на кого. Будущее снова казалось чердаком с маленьким окошком, через которое в комнату проникал бессмысленный солнечный свет.