Боль

Маленький коридор, в ответвлении которого ещё более маленькая комнатка. Юри завели туда, жестом приказали встать на колени, поклониться, чтобы застегнуть на тонкой шее тяжёлый ошейник. Из комнатки вывели в другую — чуть больше, почти без окон, где до отверженного сидели трое. Кацуки вошёл внутрь, дверь тут же захлопнули. — Юри. — представился он, садясь на пол и оглядываясь. У стены стояла незамеченная раньше кровать, узкая, рассчитанная, видимо, на редкий приход омег. — Пхичит. Отверженный оглядывал представившегося, замечая следы побоев, почти полное отсутствие одежды и, как сквозь полумрак, некую южную красоту Пхичита. Тёмная кожа, тёмные волосы, тёмные глаза — мог бы быть прекрасной бетой, даже телосложение более аккуратное, чем у обычных отверженных. Двое других рабов не представились, отворачиваясь. Их состояние было промежуточным между Юри и Пхичитом, и оттого Пхичит выходил старшим. — Сколько тут живут? — Три месяца. — Пхичит улыбнулся неловко, — У меня вот неделя осталась. Да и тебе бы как не помереть. Ты который раз продан? — Первый. Я у родителей работал раньше, так что всё оттуда. Леруа вошёл, вернее сказать, вплыл в комнату — движения у его крупного тела были плавными. Все рабы склонились, стоя на коленях, убрав руки за спину. — Новенький! Это было лучше, чем родительские обращения, поэтому Юри шёл спокойней. — Покажи, как сосёшь. — спокойно приказал альфа, и отверженный, снова не смущенный, принялся выполнять привычный уже обряд. «Моё тело не моё, мои руки не мои, не думай, не думай» — вместо молитвы с пятнадцати лет. И всё равно не думать не получалось, особенно мешали чужие стоны и тяжёлое дыхание. Потом мешать стала нехватка воздуха и рука на волосах, заставляющая быть быстрее, напористей. Отверженный закашлялся, но отдохнуть ему не дали — ещё почти вечность по ощущениям Кацуки сосал, надеясь, что кончится всё быстро, быстрее, чем… Рот и горло заполняла густая сперма. Юри сглотнул, опять же, скорее по привычке, чем по приказу. Леруа оглядел его, ударил резко по щеке, потом по другой. — Поворачивайся. Конечности у отверженного словно отнялись, движения замедлились. Тело повиновалось чужим рукам, ощущая липкость пота и страха. Разделся, расставил ноги, зажмурился и прикусил губу. Движения альфы стали жёсткими, резкими, рваными. Юри пытался отгородиться от боли, но она стала всепроникающей. — Больно, господин, пожалуйста. — сквозь горячие слёзы, стоны и крик. Попытки прекратить карались точными ударами и пинками. По ногам стекала кровь. Сознание уходило от боли, что не могло не радовать. — Больно! — простонал отверженный и, получив удар по голове, начал падать. Его подхватил Пхичит, поддерживая тело до конца акта. Потом уже, когда Юри упал на пол, а альфа вышел, Пхичит попытался перетащить тело на кровать. Отверженный открыл глаза с трудом, не пытаясь даже изменить своё положение, не двигаясь совершенно. — Первый раз? — сочувственно спросил сосед. Кацуки кивнул; из глаз потекли слёзы. — Он не часто насилует, у него беты есть. Обычно он просто «открывает» — и всё. Юри снова кивнул, аккуратно сворачиваясь клубочком, будто котёнок. Почему-то обида на альфу была… не слишком сильной. Может, от того, что тело никогда Юри не принадлежало, и первый раз отверженный отдал его ещё лет в пятнадцать? Тогда было больнее, но ничего, живой. И сейчас ещё прожить можно. Двери в комнату снова открылись — на пороге стоял Леруа. — Все по работам, быстро разошлись. — голос у него высокий, но не писклявый. Отверженный попытался встать на колени, но тело не послушалось. — Простите, Господин. — Кацуки закрыл голову руками, — Простите. — Лежи, хрен с тобой. Ты сейчас всё равно даже встать не сможешь. Тебе ещё дня два так валяться, не ты первый, не ты последний. Но и жрать не будешь, сам понял, не работаешь — не ешь. — Спасибо! Юри даже был рад теперь, что попал к Леруа. Конечно, не лучшие условия, но дома существовать было заметно сложнее. Тем более, здесь и сроки ограничены — всего три месяца. — На кровать отползи, для таких вот поставили. — на округлом лице Леруа отразилось презрение. Он слабо подопнул отверженного в сторону кровати, сплюнул и ушёл. Кацуки приподнялся на локтях, дополз до кровати, даже забрался на неё прежде чем потерять сознание снова — уже от слабости. Очнулся вечером — все рабы уже были в комнате, двое спали, только Пхичит нервно оглядывался, как-то дёргался. Юри снова оглядел его, пытаясь понять, что происходит. — Пхичит? Ему не ответили, только шикнули. Отверженный не стал расспрашивать ещё кого-то, проваливаясь в небытие снова. Сквозь туман бессознательного вспоминалось, что Пхичиту оставалась неделя. А потом что?