homecoming

Баки не настолько псих, чтобы бояться поездов. На дороге Москва-Петербург вроде как нет гор и обрывов в тысячу метров. В ночном поезде уютно. За окном темно, но в купе желтый свет и красные диванчики. Дверь в коридор пока открыта, мимо расслабленно прохаживаются люди, на короткие дистанции – между соседними купе – переговариваются, смеются. Это ненавязчивая суета, почти домашняя. Поезд трогается, разгоняется и выходит на постоянный, уютный постук колес. Баки думает, что дверь можно и закрыть, но Наташа, оказывается, держит ее открытой не случайно. Приходит улыбчивая проводница и приносит две высокие стеклянные чашки в металлических чеканных подстаканниках. Черный чай красновато светится. Наташа просит принести две бутылки водки. - Ээ, спасибо, - говорит Баки. - Ты тоже будешь? Тогда три. Проводница приносит водку и желает приятного путешествия. Наташа закрывает за ней дверь на задвижку, задергивает шторку и устраивается поудобнее с бутылкой водки – пьет из горлышка, игнорируя заботливые стопки. - Я никогда не был в Петербурге, - начинает Баки. - Русские считают, что в поезде надо бухать и вести разговоры по душам. Предлагаю разговоры пох*ть и бухать молча. Баки молча, довольно быстро выпивает свою бутылку, будто это малоприятная обязанность, и ложится спать. Одной бутылки, в любом случае, ему слишком мало, чтобы напиться. Эффект, как от конфет с ликером – никакой. Наташа еще какое-то время пьет, задумчиво глядя в пространство, потом гасит свет и тоже ложится. Шаги за дверью стихают. Поезд засыпает, остается только мерное постукивание колес. Время идет. Баки не спит и может поклясться, что Наташа, проклятая рыжая лицемерка, тоже не спит. Это слышно по ее дыханию. Она рывком садится. - Чертов поезд. Никогда не могу заснуть под этот стук, - резко говорит она. А Баки думал, она может всё. В конце концов, умение спать при любых условиях – не самое сложное для шпиона. Наташа встает и перебирается к нему. Серьезно. Она устраивается сверху и расстегивает ему брюки. Он не ждал, но это слишком, чтобы он успел взять себя в руки и отказаться, хотя всё это ох*нно неправильно. Баки кажется, что она просто забирает у него всё, что хочет. Она закрыта, она использует его, и это выглядит как еще одна месть, продолжение войны между ними. Но ему все равно, ему сносит крышу от нее, от ее близости. Он изголодался по ней, она ему нужна, и ему нужно больше. Всё кончается слишком быстро. Когда она валится ему на грудь, он хочет прижать ее к себе и не отпускать. Ему удается – на секунду. Наташа прерывисто вдыхает, выпутывается из его рук – отрывает себя от него, по живому, и возвращается на свою койку. - Люблю ночные поезда, - говорит Баки. - Не обольщайся, Барнс, - говорит она. – Просто мне нужно заснуть. А заняться больше нечем и не с кем. - Как скажешь, Наташа. - Может, будешь звать меня Вдовой, пока мы на задании? Да, давай так и сделаем, Солдат. Интересно, может ли стать еще хуже. Но ей бы не пришлось возводить все эти стены, если бы ей не требовалось что-то спрятать за ними. *** Когда он просыпается утром, Наташа сидит, обхватив колени руками, и смотрит в окно. В тусклом сером свете мелькают березы (серьезно), и это тихо и хорошо (серьезно). На подъезде к городу почему-то всегда чувствуется облегчение и умиротворение. Какой я молодец, думает пассажир, почти доехал. Потом начинаются окраины города; разрисованные граффити жестяные и кирпичные постройки (гаражи, вспоминает Баки – познание из СССР). - Я тебя Вдовой звать не буду, - твердо говорит он. - Это больше не повторится, - снова говорит Наташа (о сексе, видимо – не такая уж это хорошая идея оказалась). Она выглядит чуть-чуть треснувшей (тонкая, почти изящная трещинка на хрупкой вазе – но даже такая пугает до чертиков) – и еще выглядит так, будто вот-вот скажет “извини” за ночной бездушный секс. Они, кажется, уже совсем запутались в категориях вещей, за которые надо извиняться. Они выходят с Московского вокзала на шумный Лиговский. Идет дождь, люди с чемоданами и зонтиками торопятся к автобусным остановкам. У Баки и Наташи чемоданов и зонтиков нет, а еще Наташа куда-то дела свою роскошную меховую шапку (забыла где-то, или намеренно оставила). Она идет, натянув капюшон. Не по-шпионски, а как-то сиротливо, разбито, хмуро. Баки хочет завести ее в кафе и отогреть чаем, но Наташа тащит его вперед – дождь, автобус, дождь, автобус. - Это Васильевский остров, - объясняет она. – Университетская набережная. На набережной – скульптуры сфинксов, лицом друг к другу. Дождь перестает, но небо хмурится, будто сообщает: может, сейчас и не льет, но лучше ни фига не стало. На набережной пусто. Наташа облокачивается на парапет. Мокрый гранит протяжно блестит. Это мрачноватое место, кажется, вдалеке от всего, но вместе с тем сфинксы едва-едва дружелюбны. - Петербург – единственный русский город, который я сейчас могу стерпеть, - говорит Наташа. - Потому что похоже на Европу? – спрашивает Баки. - Да ни фига не похоже, по-моему. Просто… в Москве все носятся вверх-вниз по горкам. А здесь серая набережная, серая вода, серое небо. Точка равновесия. Длинный росчерк. - Стив специально послал тебя на это задание, - говорит Баки. - Что? – Наташа распрямляется. - Чтобы ты меня вспомнила. Специально не забирает нас, чтобы мы провели больше времени вместе. - Это ты его попросил? - Нет. Я сообразил только что. Дай мне телефон. - Зачем? - Я позвоню Стиву и скажу, чтобы он сворачивал операцию. Хватит с тебя. - Чего хватит? - Моего дерьмового общества. Наташа протягивает ему телефон (почему-то кажется, что она пожала плечами, хотя она этого не делала). Баки берет телефон, но Наташа не отпускает. - Скажи Стиву – пусть забирает тебя, а я хочу остаться здесь, - говорит Наташа. - Я без тебя не уеду. - Да ты уже определись как-нибудь, - почти без злости, с сарказмом говорит Наташа. - Я не об этом – тебе опасно быть здесь одной. - Ты серьезно? В Питере опаснее, чем где? Чем в Нью-Йорке? Наташа выпускает телефон, воздевает руки к небу и отворачивается к Неве. - Мне нужно здесь побыть. Надышаться сыростью. Побыть в уютных объятиях искренне х*нового настроения. Под свинцовым небом, и небо – чем ниже, тем лучше. Может, и разберусь в чем-то. Русской шпионке, чтобы прийти в себя, надо не чаем отогреваться, а замерзать на ветру у реки. Он мог бы и сам понять. - Здесь хотя бы улыбаться не принято, - добавляет Наташа, - не то что в вашем Нью-Йорке. Можно подумать, в Нью-Йорке людям не тоскливо, когда ветер продувает насквозь. Баки набирает номер. И лжет Стиву от начала до конца. Что Наташа только что вспомнила его, что они любят друг друга, что у них всё чудесно. Что они возвращаются в Америку вдвоем, так что давай квинджет скорее, хотим в Бруклин, в старую квартиру. Баки вешает трубку. Он опустошен, будто его начисто ограбили. Он вывернул карманы, пустил хорошие воспоминания в топку лжи. Сжег всё ради спокойствия Наташи. Сжег любовь к Наташе ради любви к Наташе. Замкнутый круг. - Улечу я один, разумеется, - говорит Баки. Ее глаза странно блестят. - Всё это только ради меня? – спрашивает Наташа. – Я уж и забыла, какой ты джентльмен. Констатирует устало, без попытки уколоть. Но он все равно укалывает палец. - Ладно, я пойду, - говорит Баки. Наташа оглядывается на него, подняв брови, будто не ожидала, что он уйдет сразу, прямо сейчас. - Пока, - говорит она серьезно. - Пока. Он идет по набережной, засунув руки в карманы. Снова идет дождь, и отражения размазаны в граните. Спустя некоторое время Баки оглядывается и не видит Наташи, и бредет дальше, чувствуя, что он уже по-настоящему один. Это прогулка в никуда для Баки, это путь к концу задания для Солдата. Баки чувствует, что он неудачник, и он проиграл самое дорогое. Солдат не чувствует ничего. *** Баки ждет в кафе на Невском (круассаны на витрине, песня La Vie en Rose фоном, но ему кажется, что это всё далеко-далеко) – он ждет, пока пройдет время. Через пару часов он отправится за город, где его подберет квинджет. Он сел так, что видно вход – минимальная шпионская привычка. Поэтому он сразу видит, когда входит Наташа. Она снимает капюшон, стряхивает с него воду – и в ту секунду, пока она это делает, перед тем, как она замечает его, Баки спрашивает себя, что это – случайность, или она доставляет новое сообщение от Стива, или что. Наташа видит его – сейчас она развернется и уйдет? Сядет за другой столик? Но она смотрит прямо на него, уверенно подходит и садится за столик напротив него. - Как ты меня нашла? - Любой турист, который пойдет по Университетской набережной, выходит на Дворцовый мост, потом на Дворцовую площадь, и идет по Невскому. А раз дождь, то турист заходит в первое же кафе. Ты слишком предсказуем для шпиона… А тут ничего, уютно. – Она осматривается, скидывает пуховик, не вставая, и пристраивает на спинку стула. - Зачем ты здесь? - Квинджет все-таки не прилетит, - говорит Наташа с таким видом, будто она чинила “Москвич”, но он сломался окончательно. Она даже цокает языком. - Стив звонил? - Я сама ему позвонила. Сказала, что мы с тобой остаемся в России, будем пить водку и строить коммунизм в отдельно взятой квартире. Баки моргает. - Что это значит? Наташа хрипло смеется – впервые за всё время. - То и значит. Остаемся здесь. Поведу тебя в Мариинский – на балет, естественно. А потом водка и блины с клюквенным вареньем. - Я не понимаю. - Я остаюсь с тобой, milii moi. Но еще одного Бруклина я не выдержу. Единственный способ нам с тобой быть вместе – это держаться подальше от Нью-Йорка, от Мстителей и от нашего с тобой прошлого. Так что – всё с чистого листа, в городе, где мы с тобой никогда вместе не были. Баки ничего не может сказать, горло перехватило. - Так как насчет коммунизма? – спрашивает Наташа. - Ты остаешься со мной? - Да, остаюсь. Разве я не сказала? Баки только качает головой. Наташа свободно улыбается, ее рыжие волосы мокрые после дождя, и она хороша, как никогда. Баки поднимается. - Ты куда? – Наташа тоже встает, встревоженная. Видимо, думает, что Баки окончательно спятил. Баки обнимает ее и прижимает к себе, уткнувшись лицом ей в волосы. Они пахнут божественно. Потом чуть-чуть приподнимает ее над полом. - Перестань, - Наташа сердится и смеется одновременно. - Тут тесно, ты снесешь соседние столики. Он ставит ее на пол. - Ты идиот, Джеймс Бьюкенен Барнс, - говорит она. - Я знаю, - соглашается Баки. Он выпускает Бруклин из рук, и тот уплывает по Гудзону, легко, как лодочка. Он очень долго был бездомным солдатом, но теперь возвращается домой. Его дом там, где Наташа.