addiction

— Нравится? Надменный, самоуверенный, сидящий в печенках, слишком много о себе возомнивший. Думает, раз все по нему слюни пускают, так и у Эвы от одного его вида станет внезапно неистово жарко где-то внизу живота, скручиваясь спазмом. Думает, стоит ему пройти мимо нее без футболки, демонстрируя совершенное тело и кубики пресса, каждый из которых хочется целовать-целовать-целовать, — и Мун оттает, упадет перед ним на колени, принимаясь разбираться со шнурками серых спортивок, висящих на бедрах, чтобы доставить ему удовольствие. — Тебе нравится, Эва? Мун почему-то хочется засмеяться до истерического смеха. Ей хочется громко фыркнуть, закатить глаза, выплюнуть ему в лицо заветное для ее разума "смотреть не на что", после чего сложить руки на груди и спешным шагом покинуть тренажерный зал. И это было бы просто идеально, это было бы верхом того, что она может. Просто потому, что Эва Квиг Мун слишком умна и хороша для такого, как Кристофер Шистад. К сожалению, "идеальный" план идет в серьезный разрез с суровой реальностью. Собственные ноги привинчены к полу, собственный взгляд не может оторваться ни на сантиметр вправо или влево. Мун стыдливо сглатывает, стараясь унять внезапную сухость в горле, личную миниатюрную пустыню Сахару в собственном рту, да вот жидкости скопившейся нет. Есть, на что смотреть. Если не на то, как его накачанная грудная клетка совершает резкие колебания вперед-назад по мере его рваных и жадных вдохов, то на то, как капелька пота стекает по кубикам пресса вниз. Так медленно-медленно и мучительно, что с собственных губ слетает стон — достаточно тихий, чтобы его не услышал Крис; достаточно громкий, чтобы каждая его нота насквозь прошила все тело, заставляя вздрогнуть. Если не на сильные плечи, так хотя бы на венку, шумно и дико бившуюся мелкой извилиной от шеи до виска. И Эва невольно отсчитывает стук его пульса... Тук. Тук-тук. Тук. Тук. Если не на то, как его тонкие и длинные пальцы приглаживают собственные темные волосы, так на то, как он облизывает кончиком языка пересохшие губы. — Нравится? — Еще чего? — а внутри все противоречит собственным словам. Внутри все сжимается в маленький ком, в маленькую точку. Все внутри предательски дрожит от одного лишь звука его голоса. — По глазам же вижу, что ты врешь. Ухмыляющийся, самовлюбленный, нахальный, знающий, на что надавить, знающий, как все преподать, как заставить в себе нуждаться, как заставить буквально умолять о большем. О его губах на собственной шее. О его языке на собственной коже. О его длинных пальцах, оттягивающих резинку кружевного нижнего белья. О его сбитом шепоте и о том, как он доводит самим собой до полнейшего сумасшествия. И Эва практически ловит себя на мысли, что ей х о ч е т с я. Сойти от него с ума. Позволить ему в с е. Прямо з д е с ь. Зря Сана притащила ее сюда, ой, зря... — Врунишка, — слетает с его уст, и воздух застревает в легких на полу-выдохе. Еще секунду назад их разделяли битые десять шагов, с десяток людей, шумно обсуждающих какую-то приближающуюся тусу, и долбаная уверенность Эвы в том, что ее не накроет с головой. Теперь их разделяют считанные сантиметры, внезапное отсутствие людей вокруг, звонкая и хрустальная тишина и полное понимание того, что не просто накрыло, но еще и к хренам унесло. Когда он уже успел подойти ближе? — Я же знаю, что тебе нравится, Мун. Тебе нравится все во мне, — касается пальцами ее щеки, поглаживает, дразнит, прикусывает собственную губу. — Начиная от всех букв моего имени, заканчивая тем, как я дышу, — заправляет ее выбившуюся прядь за ухо, оголяя мочку. — Скажи, что тебе нравится, Эва, — обходит сбоку, оказываясь сзади, пользуется ее неподвижностью, тем, что она перед ним обезножена, обездвижена, так слаба. — Скажи это, — шепчет на ухо, обжигает теплом своего дыхания ее бледную матово-молочную кожу. — Скажи, что нравится, Мун, — накручивает на палец янтарную прядь, пальцами дразнит кожу, потираясь кончиком носа об ее висок. — Скажи, девочка моя. И Эве хочется. Кусает губу до крови, разрывая кожу, мычит, стонет. Ей так х о ч е т с я... — Скажи, Эва, что тебе нравится. — Дико. — Повтори, — практически приказывает, сжимает пальцами кожу на ее бедре. — Ты мне нравишься дико. До одури. До гребаного неприличия. До того, что ноет четырехкамерное. До того, что она почти на пределе. До хрипа. До чертового стона. До того, что становится больно совершать вдохи. До того, что физически становится больно от желания. — Спасибо, — прикусывает мочку ее уха, рычит, а потом внезапно отдаляется, одаривая Мун улыбкой. — Я услышал все, что хотел, малышка, — и отходит в сторону, беря в руки полотенце, которое набрасывает себя на плечи. М у д а ч и н а. — Увидимся на тусе, Сталкер, — подмигивает, цокает язычком, поджимает губы. И взгляд темный... Эве вдруг резко хочется запустить в него чем-то потяжелей, швырнуть в него стул, бутылку воды с насмешливо красной этикеткой, выкрикнуть что-то о том, какой он мудак, и завершить все это смачнейшей пощечиной, звенящей в ушах затрещиной, болючим лящем. Это было бы идеально, это было бы превосходно, выше всех ее сил и ожиданий. Правда, Мун с ужасом признает, что Крисов мудаизм — это первое из того, что сносит ей крышу. Персонально. Просто потому Эва Квииг Мун слишком не способна мыслить адекватно в его присутствии, просто потому, что ее зависимость от него граничит с потребностью дышать.