addiction

Эва не поймет, а еще хуже этого — не простит. Она не знает, каково это, скучать по Вильяму настолько, чтобы по памяти рисовать его образ, чтобы плакать-плакать-плакать перед сном, лежа в одинокой постели; чтобы писать его имя в каждой клеточке в тетради; чтобы искать его во всем, даже в его лучшем друге, Шистаде. Насколько низко Сатре падет? Эва не поймет, а еще хуже того — даже слушать не станет. Она все равно не поймет, почему Нура смаргиет хрустальные слезы, когда видит их с Кристофером вместе, видит, как нежно он целует Эву, как она смеется над его шутками, как светится. Он такой же, как Вильям, он так на него похож... Темные волосы, крепкие и теплые руки и тихий гортанный стон, издаваемый им при поцелуе. А еще глаза... Как два уголька, бездонные. Нуре серьезно кажется, что она на самом дне. Эва не поймет, а еще хуже — и рассказать нельзя. Она счастлива с ним, она его любит, а еще, кажется, он любит ее. Только все равно жалеет Нуру, позволяет ей верить в ее мнимое счастье. Дожидается, когда она заснет у него на руках, когда поцелует сладким поцелуем в губы и в сотый раз назовет его Вильямом прежде, чем заснуть, а потом возвращается к Мун. Кажется, от такого скоро они оба сойдут с ума. Сколько еще Крис выдержит? Эва не поймет, будет лишь хуже — это разрушит ее. Два человека, которых она любит. Собственный парень и лучшая подруга. Спят вместе. Нура — из-за избитого жизнью отчаяния и невыносимой тоски. Крис — из-за старой привычки и элементарного стыда за поступок Вильяма и девушку в Лондоне. А ведь Сатре любила его... Дышала им, жила им. Сама же все и продолжает разрушать, целуя Крису ключицы. Нура думает, что это долбаный финиш. Эва не поймет, хуже того — не узнает. Она не узнает, каково это, скучать по Магнуссону настолько, чтобы видеть его в Кристофере, которого Нура зачастую недолюбливала и смиряла недоверчивым взглядом; которого всегда целует с болью в сердце, называя его "Вильгельмом" и прекрасно понимая, что он — не Вильям, но отчаянно внушая самой себе обратное; который все понимает, ненавидит себя за это, но позволяет Сатре это мнимое счастье из одиночества. Своим поступком Вильям всего-лишь разрушил три жизни.