Предел мечтаний

Кара. Да уж. Вот уж воистину: предел мечтаний, а не работа. Кассир, подумать только. Ну, ладно: кассир-продавец-вышибала… и еще черт знает кто. Все равно смешно. Мэйсон хмыкнула, провела ладонью по идеально чистому полированному прилавку. Кассир-продавец… Обхохотаться, просто. А с другой стороны, выбора-то не было. Мэйсон, освободившись еще в мае, мыкалась до середины октября в тщетных попытках устроиться хоть на какую-то работу. В тщетных, именно. Ей отказывали раз за разом, снова и снова. То отпугивало криминальное прошлое, то - травма. Мэйсон-то она не мешала, абсолютно. А вот потенциальным работодателям - еще как. Так что, спасибо красотке Кэлен: не испугалась ни того, ни другого, взяла Мэйсон в свой небольшой магазинчик. Точнее, на работу Кару взяла не Кэлен, а её муж, Ричард. Кажется, вопреки желанию красотки Кэлен. Кэлен-то она не понравилась, это Мэйсон сразу поняла. Кэлен-то поначалу смотрела на нее с недоверием. Впрочем, похоже, она и сейчас так смотрит. Но — и спасибо ей за это, на самом деле, — не уволила Кару после того, как пропал Ричард… Мэйсон снова провела рукой по прилавку. Сейчас затишье, местные на работе, туристы — на пляже, поэтому в магазинчике пусто. Хозяйка, Кэлен Амнелл, поднялась наверх — она живет тут же, над магазином, на втором этаже. А еще выше, в маленькой мансарде под самой крышей обитает Мэйсон — и за это Кэлен тоже спасибо, комнату-то Каре она сдает совершенно бесплатно. Точнее, так решил Ричард, и Кэлен не стала этого менять, когда он пропал… Мэйсон подняла глаза к потолку, прислушалась: ага, плачет. Кэлен каждый раз говорит, что идет спать, что у нее сиеста. Оно и правильно, встает-то Амнелл в три часа ночи, ибо магазин — не совсем магазин, а скорее кондитерская-пекарня-кофейня — и Кэлен сама в этой пекарне и работает. Потому и поднимается в такую несусветную рань, чтобы к семи утра, к открытию вынести на прилавок горячий свежий хлеб, и хрустящие ароматные булочки, и круассаны, скрученные из тончайшего теста, и нежнейшие чизкейки с разными начинками… С семи до девяти в магазинчике такие аншлаги, что Мэйсон едва успевает считать да пробивать чеки. А нужно же еще варить и наливать кофе навынос, да раскладывать покупки в хрусткие бумажные пакеты и ажурные картонные коробки для сладостей. Впрочем, как раз это Каре нравится — чего не скажешь о кассе. Ну какой, черт возьми, из нее кассир, а? Касса её раздражает, если честно. Но — что делать? Выбора-то нет. Спасибо и за эту работу. Нет, правда, спасибо — и пропавшему Ричарду, и красотке Кэлен. Мэйсон снова посмотрела на потолок: подняться, что ли? С тех пор, как муж пропал, Кэлен каждый день плачет. Говорит, что идет спать, а сама закрывается наверху и плачет. Вот что рыдает? Тела-то не нашли, значит, Ричард вполне может быть живым. А Кэлен рыдает так, словно похоронила его уже… Хотя… почти шесть недель прошло, с тех пор как Ричард ушел на серфинг и не вернулся. На следующий день нашли обломки его доски. А вот тело — нет, тело не нашли до сих пор. И, вроде бы, есть надежда, что он жив, да? А с другой стороны — шесть недель ведь… Если Ричард не погиб, то где он? Наверно, Кэлен рассуждает так же — вот и плачет. Плачет-плачет, а потом все же засыпает. Или, может, просто затихает и лежит в своей спальне, пока не наступает пора печь вечерний хлеб... Мэйсон немного жаль красотку Кэлен. Немного, потому что… потому что Каре в принципе не слишком свойственна жалость. Малознакомое это для нее чувство. Не было для него места в её предыдущей жизни. Мэйсон подошла к кофемашине, постояла, подумала… нет, не хочется. Готовить кофе-айс лень, а горячий напиток в такую жару вряд ли стоит употреблять. Вернулась за прилавок, облокотилась на него рядом с кассой… ненавистной, чертовой кассой! С ней Каре приходится сложнее всего. Бог его знает, отчего: в прошлой жизни Мэйсон не было места жалости, но не деньгам. Деньги-то как раз были, и проблем с их подсчетом не возникало. А впрочем, в прошлой жизни все было иначе… Кара подперла подбородок кулаком, уставилась бездумно в огромное окно-витрину, залитое солнцем. Усмехнулась. Прошлая жизнь… Казалось бы, опасная, но при этом беззаботная. Там в той жизни, было все понятно, а оттого — просто. Только вот к чему она привела её, эта простая и понятная прошлая жизнь? К своим тридцати Кара Мэйсон имеет: пятнадцать лет в банде, восемь — в тюрьме, да стреляную рану колена, из-за которой нога теперь плохо сгибается и жутко болит в непогоду… Ни семьи — семьей, или точнее, Семьей для Кары много лет была банда, ведь Мэйсон оказалась в ней еще в детстве, сразу после смерти родителей, ни друзей — все, кого она считала таковыми, были оттуда же, из Семьи, ни профессии — в самом деле, не считать же профессией навыки боевика и убийцы, правда? Да… профессионально Мэйсон умела развязывать языки, держать в страхе, убирать неугодных… и вот еще — грабить банки. Отличное резюме, не так ли? Её и ранили — почти девять лет назад — во время налета на банк. То ли охранник, то ли кто-то из подоспевших на вызов копов прострелил ей колено. Потому и повязали Кару Мэйсон… Своих она не сдала, хоть и предлагали ей федералы просто шоколадную сделку: снять все обвинения, включить её в программу защиты свидетелей. Отказалась, не сдала. Получила восемь лет “строгача” без права на условно-досрочное. Отбыла все, от звонка до звонка, до секундочки. Прокурорские подкатывали к ней и за решеткой, много чего сулили. Нет, не сдала Мэйсон свою Семью. А вот Семья её предала. Семья от неё отвернулась, отказалась, вычеркнула из своих рядов — будто и не было никогда никакой Кары Мэйсон. Так что в тюрьме ей пришлось выживать самой, одной, полагаясь только на себя. Выжила. Завоевала авторитет. Быстро дала понять всем желающим: Кара Мэйсон не примыкает ни к одному из “сообществ” за решеткой. Держалась особняком. Чтобы заполнить свободное время — уж его-то в тюрьме хватает с лихвой — стала читать. Читать и думать. Додумалась до желания изменить свою жизнь. Кардинально. Вот только принять-то решение оказалось куда как легче, чем осуществить: не желали честные граждане брать Мэйсон на честную работу, и Кара мыкалась с мая по октябрь, перебиваясь случайными заработками, и почти уже отчаялась... Спасибо, встретился ей добрый самаритянин Ричард Сайфер, не смутило его ни криминальное прошлое Мэйсон, ни нынешняя хромота, — взял Кару в свой магазинчик… пекарню-кофейню-кондитерскую. Вообще-то, Ричард нанимал её кем-то вроде разнорабочего: помогать в пекарне, выносить-раскладывать товар, мыть-подметать… Сам он стоял за прилавком и кассой, вел бухгалтерию, решал разные деловые вопросы — налоги, поставщики и так далее. Пока не пропал во время серфинга в середине ноября. После чего Каре, ко всему прочему, пришлось встать за прилавок — и за кассу. Предел мечтаний, черт возьми. Кэлен. Господи, как же она устала! Устала от проблем, от собственных чувств, сильных, противоречивых, порой буквально разрывающих её! Устала от слез… и от одиночества. Некому пожаловаться, не с кем поговорить, все приходится держать в себе… справляться. Она устала справляться! Так хочется, чтобы… чтобы был рядом кто-то, на кого можно опереться. Ну хоть иногда! Кто-то, кто скажет: “Расслабься, я об этом позабочусь”. Да, точно. Ей до озноба хотелось расслабиться. Хоть ненадолго. Но — увы — она не могла. Как тут расслабишься, когда проблемы возникают и возникают: решишь одну — тут же появляется другая? И все, все ведь ей приходится делать самой… Пока был — что? жив? или просто — был, был здесь,с ней? — Ричард, хоть что-то можно было переложить на него… А впрочем… В иной день, устав от слез, Кэлен со стыдом признавалась себе: без Ричарда стало легче. Он… её муж… был замечательным. Добрым, ласковым, веселым. Но каким-то совершенно неприспособленным к жизни, что ли. К взрослой жизни, вот так будет правильно. Словно большой подросток: милый, чудесный, любящий, только вот по жизни его приходилось вести за ручку. Помогать, направлять, подстраховывать. Исправлять его ошибки. Господи, все ведь вокруг думали, что он управляет их бизнесом, а на самом деле… на самом деле, Кэлен, закончив работу в пекарне, садилась проверять бухгалтерию, исправлять то, что нагромоздил там её любимый супруг. На самом деле, ей приходилось передоговариваться с поставщиками и разбираться с неудачными, невыгодными контрактами: Ричард-то мог заключить договор на дорогущую и не слишком качественную муку, потому что дилер — “приятный человек”. Он вот и Кару эту привел, когда они решили, наконец, взять помощника, просто потому, что она показалась ему “приятным человеком”. Добрый, наивный, доверчивый Ричард… не смутило его, что Кара восемь лет провела за решеткой, а до этого — она ведь даже не скрывала! — полжизни состояла в преступной группировке. Впрочем, Кэлен тоже оценила честность Кары. Пожалуй, именно эта вот честность и склонила чашу внутренних весов в пользу Мэйсон. Кэлен согласилась нанять её. На испытательный срок, конечно же, и во многом — потому что Ричард очень просил. Говорить он всегда умел красиво, вдохновляюще… Вот и уговорил: дать этой самой Каре, решившей изменить свою жизнь, шанс. Кэлен согласилась. Но до сих пор не могла понять, определиться, правильно ли она тогда поступила? Впрочем, за два с лишним месяца, что Кара у них работала — и жила в комнатке под крышей, к ней не возникло ни одной претензии. Поручения выполняла четко, аккуратно, не халтурила, не ленилась. Не болтала. Через пару недель Кэлен и впрямь вздохнула с облегчением: оказалось, Мэйсон избавила её от кучи необходимых дел, обязанностей — мелких, но при этом занимающих так много времени и сил! Теперь же, благодаря Каре, они, эти силы и время, появились — в том числе, и на творчество. Кэлен снова начала изобретать и пробовать новые рецепты… И все же Мэйсон она не доверяла. И — что уж скрывать — побаивалась её. Не столько даже из-за прошлого Кары, хотя оно имело значение, конечно же, сколько… Черт возьми, странная она, эта Кара! Странная, непонятная, непривычная. Молчаливая, говорит только по делу, без необходимости лишний раз рта не откроет. А если и откроет — лучше бы и дальше молчала, прости Господи. Ибо Кара прямолинейна, как… Кэлен даже сравнить не с кем, не встречалась она раньше ни с чем подобным! Мэйсон говорит, что думает, совершенно не заботясь о том, какое впечатление произведут её слова. Нет, честность и прямолинейность — это хорошо, наверно. Но все же… Каре стоило бы иногда думать и о чувствах других людей, разве нет? Да, Кэлен понимает, что Мэйсон этого просто не умеет, видимо. Но ей-то, Кэлен, от этого не легче! Еще пугает взгляд Кары. Пристальный и какой-то… металлический, что ли. Холодный. Очень спокойный. Жутко спокойный. У Кэлен, стоит ей встретиться глазами с Мэйсон, каждый раз глубоко внутри начинает что-то тонко и щекотно вибрировать. — будто она, Кэлен, превращается в провод под высоким напряжением. Это тревожно и… черт, приятно. Волнующе приятно… Кэлен избегает смотреть Каре в глаза, но — вот же странность! — часто ловит себя на том, что рассматривает её украдкой. Наблюдает. А в последнее время еще и иногда, прости Господи, любуется… Ну, а что? Кара красивая, причем, такой необычной, нестандартной красотой: блондинка, а глаза зеленые. Редкость же. Зеленые, кошачьи… нет, пожалуй, рысьи, удлиненные, чуть вздернутые уголками к вискам. И не сказать, что прямо уж очень большие — совсем не чета огромным глазам Кэлен — а все же красивые. Завораживающие. Удивительные даже. Зеленые, очень теплые — а взгляд холодный. Противоречивые такие глаза, вызывающие у Кэлен противоречивые чувства… Кара вообще будто вся состоит из противоречий. Вот губы, например. Боже, Кэлен раньше такие губы в жизни не видела: такие сочные, идеально очерченные. И уголки этих губ капельку приподняты, словно в них притаилась улыбка. Эти губы просто созданы, чтобы целовать и… улыбаться. Но улыбаются они редко — если вообще улыбаются. За два с лишним месяца Кэлен ни разу не видела, чтобы Кара улыбалась. Ухмылки, усмешки — сколько угодно, а вот улыбку… нет, не видела. Еще… Мэйсон выглядит субтильной, хрупкой даже — но при этом она сильная, Кэлен точно это знает. Видела, как Кара без особой натуги поднимает и переносит мешки с мукой. А разок подглядела, как Мэйсон отжимается… подглядела не специально, просто Кара задерживалась к завтраку, и Кэлен поднялась в мансарду позвать её. Мэйсон отжималась от пола, и на её руках и плечах — тех самых, что кажутся хрупкими, — играли прекрасно тренированные мышцы. Кэлен тогда тоже залюбовалась, прости Господи… Да, эта Кара — сплошные противоречия. И отношение Кэлен к ней тоже… противоречивое. Кэлен опасается её — и в то же время странным образом чувствует себя рядом с ней в безопасности. Кэлен не доверяет ей — но при этом отчего-то не сомневается в её надежности… Наверно потому она и не уволила Мэйсон, когда Ричард пропал. Казалось бы, раз его нет, можно с чистой совестью избавиться и от его протеже, не так ли? Но… Кэлен оставила Кару. И даже повысила: теперь Мэйсон выполняла часть обязанностей Ричарда. Вполне успешно, надо сказать. Пожалуй, даже лучше, чем сам Ричард… Да, она довольно долго не могла освоиться с кассой, и, кажется, злилась — Кэлен слышала порой, как Мэйсон тихо чертыхалась и зависала на несколько секунд, перед тем как пробить чек. Это было даже забавно, ибо Кэлен понимала: дело совсем не в умственных способностях Кары, нет. Просто вот именно это — последовательность работы с кассовым аппаратом — ей никак не дается. Бывает такое. У всех свои особенности, ограничения. Кэлен, например, всю свою сознательную жизнь зависает перед… дверным замком: ей всегда требуется пара мгновений для сообразить, в какую сторону поворачивать ключ, чтобы открыть, а в какую — чтобы закрыть. Так что, да, у всех свои особенности… К тому же Кара не сдается, старается, и Кэлен уверена — победит кассовый аппарат. Покорит его рано или поздно. Зато с их нежным товаром — горячим хлебом, булочками, воздушными пирожными, хрупкими печеньями — и с покупателями неулыбчивая, молчаливая, неприветливая Мэйсон управляется куда как лучше обаятельного Ричарда. И быстрее. Даже в утренние и вечерние часы, когда у них самый большой наплыв клиентов, у нее, у Мэйсон, почти нет очередей. Она не просчитывается и не ошибается. Ловкая, сконцентрированная, аккуратная. И — может, конечно, случайность, стечение обстоятельств, Кэлен пока еще проверяет, — продажи выросли за те почти шесть недель, что за прилавком и кассой стоит Кара, а не Ричард. Да, как ни стыдно это признавать, но без него стало легче… Только вот Кэлен все равно никак не может перестать плакать. Скучает по Ричарду? Конечно, скучает, черт возьми! Скучает, тоскует, горюет. Но еще больше она устала от этих вечных проблем, что возникают одна за другой — и, кажется, нет им конца, от своих противоречивых чувств, которыми не с кем даже поделиться, и от своего одиночества… Может, стоит попробовать чуть больше доверять Каре? Кара. Кэлен снова плачет. А Мэйсон не может разобраться в себе. С одной стороны, ей нет дела до слез хозяйки. Да и понятные они, слезы-то! Полтора месяца всего, как пропал муж Кэлен — а она его любила, определенно. И хорошо, что плачет. Исцеляющая работа горя, так это называется. Мэйсон читала об этом в тюрьме… читала, что это хорошо, когда человек в горе плачет. Ему легче становится. Так что да, с одной стороны, хорошо, что Кэлен льет слезы. И Мэйсон действительно это не касается. Не её дело. С другой стороны… жалко Кэлен. Ну, не то чтобы жалко, а просто… Это ведь, наверно, и вредно тоже — каждый день плакать, да поди еще и не по разу. Так ведь и заболеть можно, да? В депрессию уйти, скажем. Об этом Мэйсон тоже читала. И она совсем не хотела, чтобы красотка Кэлен заболела. Потому что в этом случае Кара может лишиться работы. Она, эта работа, совсем не предел мечтаний, но… другой-то нет, и вряд ли будет. Мэйсон она нужна, Мэйсон ведь хочет изменить свою жизнь. Она, Мэйсон, до встречи с Сайфером, и так уже была на грани. Отчаялась. И чуть было не дала слабину: уже начала подумывать о возвращении в Семью… в банду. Спасибо Ричарду, вовремя он ей встретился. Так что Кара не может потерять эту работу, никак не может. Значит что? Значит, нужно не допустить, чтобы красотка Кэлен заболела из-за своих рыданий. Мэйсон посмотрела на часы: двадцать минут до закрытия магазина. Но покупателей-то все равно нет! Канун Рождества, как никак. Народ сегодня носится по распродажам, а к ним, в пекарню-кондитерскую, очередь наверняка выстроится завтра, ближе к вечеру: кому ж не захочется горячего хлеба и волшебной выпечки Кэлен к рождественскому столу? И сама красотка Кэлен так и говорила: мол, основной наплыв будет завтра, во второй половине дня. Кара подошла к двери, выглянула на улицу — так и есть, никто не торопится в сторону их магазинчика. Ну и славно. Не так много потеряет Кэлен, если они сегодня закончат работу на двадцать минут раньше. А вот если заболеет от своих слез… Мэйсон закрыла входную дверь, опустила металлические рольставни на витрине, включила сигнализацию. Погасила свет в торговом зале, постояла, прислушиваясь: плачет. Сегодня не в спальне, наверху, а внизу, в кладовой. Кажется, Кэлен отправилась туда за белым шоколадом для глазури… минут сорок назад. Кара покачала головой, быстро и бесшумно спустилась в цоколь, потянула тяжелую дверь в хранилище, шагнула внутрь: — Кэлен… — Аа-а??? Аааа! — видимо от неожиданности Кэлен, стоявшая на самом верху довольно хлипкой стремянки, вздрогнула сильно, всем телом, покачнулась и, конечно же, начала падать… Оно невысоко, метра полтора от пола, но… каменного пола-то! И Кара рванулась к ней, пролетев над этим самым полом в каком-то просто нечеловеческом прыжке, вытягивая вперед руки, заранее группируясь. Успела. Поймала, подхватила так, кажется, и не успевшую толком ничего понять Кэлен, приземлилась вместе с ней на корточки, спружинив, охнув от резкой боли в колене. Медленно, осторожно опустилась на ягодицы, выпрямив поврежденную ногу, а затем и вовсе завалилась на спину, уронив на себя Кэлен… Тяжелую Кэлен — как только удержала-то её Мэйсон, а? Тяжелую, теплую, испуганную… и успевшую обхватить шею Кары руками. Так что теперь они лежали на полу, обнявшись, словно страстные любовники… Кэлен. Кэлен вскинула голову, уставилась в лицо Мэйсон огромными — от изумления и страха — глазами: — Кара? Что?... — Ты в порядке? — вместо ответа Мэйсон провела руками по её телу, от плеч к ягодицам и обратно. — Да… я… — Кэлен ужасно смутилась: то ли от этих вот рук, горячих и уверенных, даже, пожалуй, властных, то ли оттого, что лежала на Мэйсон… и в её объятиях. А то ли потому, что в этих самых объятиях ей, Кэлен, было очень хорошо… приятно. Неприлично приятно, прости Господи! — Я в порядке. Что случилось? — Я зашла узнать, не нужна ли помощь, — Кара зачем-то вновь провела руками по спине, ягодицам Кэлен, буквально обжигая горячими ладонями её кожу через тонкую ткань рабочего платья. — И, кажется, напугала тебя. — Да… — Кэлен хохотнула, довольно нервно. — Я тебя не ждала… — Извини, — Кара, наконец, остановила свои руки. Вовремя, очень вовремя! Ибо Кэлен поймала себя на совсем уж странных ощущениях… стыдно признаться, но… возбуждали её эти горячие ладони, скользящие по коже — тонкая ткань платья не была преградой, что уж тут… Слава богу, что Кара остановила свои руки! Но — продолжала обнимать Кэлен, и Кэлен отчего-то не спешила освободиться от этих объятий. Ей было так хорошо, так невозможно, невыносимо хорошо и спокойно в них! Она… черт возьми, она расслабилась в этих объятиях, вот что. Совершенно неожиданно и… неприлично расслабилась. И отказаться от этого было выше её сил, прости Господи! Еще и Кара… эта странная, пугающая, непонятная Кара… смотрела сейчас снизу в лицо Кэлен, и глаза у нее, Кары, были теплые. Просто теплые, без этого вот металла, пронзающего, леденящего. Что она там сказала? Извини? Кэлен улыбнулась, качнув головой: — Ничего страшного, — и засмотрелась в зеленые глаза — такие теплые! — пытаясь вспомнить, сообразить, зачем Мэйсон пришла сюда? И что было до её прихода? Не смогла. Улыбнулась вновь: — А ты что здесь делаешь? Мэйсон чуть вздернула бровь в легком недоумении, но ответила: — Пришла узнать, не нужна ли помощь. Ты здесь уже почти час торчишь. — А… ясно, — Кэлен все еще плавала в её глазах… то ли грелась, то ли таяла… то ли все вместе. Вдруг спохватилась: — Погоди, а магазин? — Я закрыла. — Да? Хорошо… Спасибо тебе, — и снова будто бы зависла — совсем, как Кара над кассой! Надо бы встать, на самом-то деле. Встать с Мэйсон-то. Какого черта она, Кэлен, лежит на ней? Да еще в кольце её рук… Надо встать. Надо. Да. Вот сейчас, еще секундочку, и подниматься… Кэлен нахмурилась, собираясь с силами — душевными, в первую очередь. Сжала челюсти… а к горлу отчего-то подкрался комок, и в носу защипало. И Мэйсон, всмотревшись вдруг, спросила: — Как ты, Кэлен? Бог её знает, что она имела в виду, но… Кэлен вдруг словно прорвало. Слезы хлынули тропическим ливнем, да что там — обрушились цунами, сметающим все на своем пути. Так, будто она, Кэлен, и не плакала все эти почти шесть недель! А может просто… она как-то не так, неправильно плакала до сих пор? Бог его знает, а только сейчас слезы лились, извергались нескончаемым потоком, заливая, кажется, шею Мэйсон, в которую Кэлен вжимала лицо, пытаясь остановить, заткнуть этот водопад… Тщетно. Чем больше она пыталась, тем сильнее взрывались её слезы. Да еще и Мэйсон, эта странная, пугающая Мэйсон, которой Кэлен не доверяла, вдруг притиснула её к себе одной рукой, а другой гладила по голове… да еще и, вроде бы, шептала что-то… а может, просто дышала в ухо… провоцируя все новые и новые потоки слез и… слов. Да, вместе со слезами из Кэлен выплескивались и слова. Жалобы в основном, конечно. На то, как она устала. На то, как она любила Ричарда… а теперь его нет, и неизвестно, что с ним. Жив ли? Умер? На то, как ей стыдно теперь оттого, что без мужа она чувствует облегчение… Кажется, она жаловалась и на Кару тоже: что опасается её, и не знает, можно ли ей доверять… Господи помилуй, подумать только, она жаловалась Каре на неё же саму! Ужас какой, стыд! И Кэлен снова взрывалась рыданиями и жаловалась Каре на себя — за то, что жаловалась ей на неё…