Предел мечтаний

Кара. Черт возьми, этого она не ожидала. Она ведь шла сюда, чтобы остановить плач Кэлен, а не усилить его! Мэйсон растерялась, возможно, впервые в жизни. Ну, то есть совсем, абсолютно растерялась! Не то чтобы она никогда не встречалась с женскими слезами — встречалась, конечно же, и не раз. Но до сих пор лишь в двух ситуациях плакали при Каре женщины: если умоляли её о пощаде и если умоляли её о любви. И то, и другое было давно уже привычно и Мэйсон не трогало, не вызывало никаких эмоций, кроме разве что раздражения — если это женское нытье затягивалось. Так что до сих пор Кара считала, что она равнодушна к женским слезам… как впрочем, и мужским, и детским. Но ведь до сих пор ни одна женщина не плакала вот так, лежа сверху на Мэйсон, прижимая её своим весом к каменному полу — и тем самым лишая возможности двигаться… что-то сделать… сбежать, наконец! Еще ни одна женщина не заливала её шею слезами… они горячие, оказывается. Конечно, Кара растерялась. Еще и оттого, что что-то происходило с ней самой. Что-то странное… Вместо привычного отстраненного равнодушия — или хотя бы злости, она чувствовала… жалость. Ну, это наверняка же была она, жалость, — вот эти вот легкие щемящие спазмы в груди, где-то там, возле сердца? И горло… его перемкнуло, будто Кару душила чья-то сильная рука… Мэйсон ничего не смогла бы сейчас сказать — даже, если хотела бы. Даже если знала бы, что сказать. Впрочем, Кэлен-то, похоже и не нуждалась в словах Кары — у нее, у Кэлен, и своих хватало. Она плакала и говорила, отрывисто, неразборчиво, то повышая голос почти до крика — слабого, правда, тихого, то срываясь в громкий горячий шепот. Мэйсон, немного справившись с растерянностью — а точнее, смирившись с положением, в котором оказалась, — стала было прислушиваться, да сразу оставила эту идею: все равно почти ничего не понимала из бормотания красотки Кэлен, так, отдельные слова. Да и зачем ей это слушать? Главное, чтобы Кэлен думала, была уверена, что Кара слушает, так ведь? Ей, Кэлен-то, надо выговориться. Она ведь с тех пор, как Ричард пропал, как-то замкнулась, почти перестала разговаривать… Раньше-то Кэлен была болтушка: и с мужем они постоянно трепались, и в торговый зал часто выходила, общалась с покупателями. Улыбалась, сияла просто… Улыбка у нее, у Кэлен, солнечная, заразительная. Кэлен раньше как выйдет из пекарни в магазин с этой своей улыбкой, так в зале словно освещения прибавляется… Даже Мэйсон порой ловила себя на том, что ей хочется улыбнуться в ответ, да. Да… А как пропал Ричард, так и улыбки не стало. Ей-богу, словно зима наступила, серая, дождливая зима, когда солнца не видно неделями из-за пленивших небо мрачных грязно-серых туч. Да, точно. Эта зима с насупленными тучами и ледяными дождями обосновалась в глазах Кэлен. А у нее ведь красивые глаза… прекрасные. И удивительные. Вот глаза Кары, например, всегда зеленые. Ну, порой чуть светлее, порой — темнее, но зеленые. А глаза Кэлен меняют цвет. В последние шесть недель в них дождливая зима, и они темные, серые, почти графитовые. А раньше, в зависимости от настроения, её глаза то сияли безоблачной голубизной залитого солнцем полуденного неба, то наполнялись предрассветной глубокой синевой южной ночи, то вдруг расцветали сиреневыми колокольчиками джакаранды… Этот, последний, вариант Каре особенно нравится. Хотя — да ладно, что уж тут — ей нравятся глаза Кэлен в любом цвете. И не только глаза… Лежа под рыдающей Кэлен Кара вдруг поняла — или призналась себе — что ей нравится Кэлен. Ну, а что? Она красотка. Глаза вот… и улыбка, сияющая, солнечная… так и заражает радостью, даже счастьем. И нежная тонкая кожа… нравится. А еще аромат. От Кэлен всегда так чудесно пахнет: ванилью с легкими пряными нотками гвоздики и кардамона. Аромат теплого уютного праздника… Рождества. Пока были живы родители, Кара с сестрой и мамой всегда пекли к рождественскому столу печенье с ванилью и кардамоном… — Спасибо тебе… Что? Мэйсон моргнула, выплывая из собственных мыслей. Надо же, ей все же удалось сбежать — пусть не физически. А Кэлен-то, похоже, закончила с рыданиями… и с исповедью. Подняла голову от шеи Кары, смотрит смущенно синими глазами… синими! Неужели сезон дождей окончен? Шмыгнула носом, улыбнулась: — Прости… Прости, Кара, я тут тебя… вылила на тебя все, — да уж, намочила так намочила! — Но...ты так хорошо слушаешь… Мэйсон хмыкнула мысленно, подавила усмешку — слушает, ага: — Тебе нужно было выговориться. — Да, — опустила ресницы, улыбаясь… очаровательно так. Мэйсон едва заметно причмокнула губами. И с удивлением поняла, что безумно хочет поцеловать красотку Кэлен. А Кэлен чуть наморщила нос и повторила: — И я тебе очень благодарна, Кара… — Ладно, — Мэйсон покосилась на слезинку, задержавшуюся круглой каплей на нежной щеке Кэлен, подумала, прикоснулась к ней пальцем… а хотелось, черт возьми, губами! Вздохнула: — Тогда, может, из благодарности ты слезешь с меня? А то уже спина замерзла. — Боже! — Кэлен, видимо, испугалась. Засуетилась, заметалась, забарахталась, пытаясь подняться с Кары — и при этом только сильнее вдавливая её в каменный пол. — Тихо! — Мэйсон сжала её в объятиях, останавливая. — Просто скатись с меня, а потом поднимайся. — Да… да, прости, — и замерла, глядя в лицо в Мэйсон, застряв взглядом в её глазах. А в собственных глазах Кэлен вдруг словно сгустились прозрачные летние сумерки, затуманивая, приглушая краски… Кара прищурилась: вот как? И приподняв голову, овладела губами красотки Кэлен… Кэлен. Что? Что она делает, эта Кара? Она что это… она… целует Кэлен??? Прости Господи! Да как же это… Кэлен вытаращилась, распахнув глаза на невозможную ширину. А у Кары глаза полуприкрыты… Господи, она что, с ума сошла? Зачем она это делает? Зачем целует Кэлен? Кэлен же ничего такого не имела в виду, совершенно. Она не хотела… не собиралась… так что надо это прекратить. Надо. Да. Но… боже! Как же сладко… упоительно… умопомрачительно сладко! Они такие нежные, её губы, губы Кары… нежные, горячие… чуткие. Они так мягко обхватывают губы Кэлен, ласкают, томят… они исполняют желания её, Кэлен, губ… И остановить, прекратить это выше её сил, Господи прости! Слишком хорошо… Черт возьми, она так давно не целовалась! Она изголодалась по поцелуям… по этому жадному жаркому вожделению других губ… по этому наслаждению… Вот и не может… не смогла устоять. Надо прекратить это, надо! Но она не может. И Кэлен, заткнув голос стыда, задавив страх, закрыла глаза, отдавшись этим властным и бережным губам… Кара. Ого! А целуется-то красотка Кэлен так, будто вечность не касалась ничьих губ. Похоже, не все гладко было в этом семействе… Иначе как объяснить такой-то голод? Впрочем, Каре нет дела до гипотетических проблем Кэлен с мужем, зато они, эти проблемы, ей на руку. Если судить по жадности, с которой Кэлен принимает поцелуй, она вполне может захотеть большего… Что не может не радовать: Кара и сама уже вечность ни с кем не целовалась, не говоря уж о большем. Пожалуй, стоит добавить огня… Черт! Кажется, она совершила ошибку. Поспешила, определенно. Забыла простую истину: начала целовать женщину — не отпускай её губы, пока она не растает, не растворится, не потеряет себя в этом поцелуе окончательно. Целуй, пока она не покорится, пока не окажется в твоей власти целиком, пока не примет — с удовольствием — роль ведомой в этой игре, в этом танце… А до тех пор не отпускай её губ, не давай ей говорить! Ведь известно же: как только женщина начинает говорить, у нее включается мозг. Ну, по крайней мере, какие-то его части. Причем, как назло, совсем не те, что отвечают за наслаждение, нет! Первыми просыпаются те, что напрямую связаны со стыдом и совестью, чтоб их! Мэйсон совершила ошибку… увлеклась, поспешила… выпустила губы Кэлен, переместив свои губы на её шею… длинную, гибкую, нежную… такую притягательную! И пару мгновений Кэлен еще подставляла шею губам Кары, затаив дыхание… а потом, — конечно же! — распахнула глаза. И — пожалуйста: — Нет… Нет, Кара! Мэйсон даже спорить не стала. Смысл-то? Свою ошибку она поняла еще три секунды назад, когда только что податливое, млеющее тело Кэлен вдруг напряглось, словно заледенев вмиг. Кара в тот самый момент уже знала, что за этим последует. Оторвалась со вздохом от шеи, уронила голову на пол, посмотрела снизу вверх — в глаза Кэлен. Кэлен тут же прикрыла их ресницами, смущенно отвела взгляд: — Ты неправильно меня поняла… Я не… мне это не нужно. Прости… — Это ты меня извини, — Мэйсон усмехнулась, мысленно, само собой: интересно, Кэлен сейчас правда верит в то, что говорит? Или все же осознает, что обманывает сама себя? Не нужно ей. Ну-ну. Кэлен это не нужно, а у Кары губа почти прокушена. Но — не нужно, значит, не нужно. Улыбнулась чуть-чуть, едва заметно: — Я и впрямь неверно поняла тебя. Извини. — Ни… ничего! — она выдохнула с явным облегчением, качнула головой. И улыбнулась Каре — нежно и очаровательно. Нет чарующе… Все же она невероятная красотка, эта Кэлен. Особенно, когда улыбается. — Ладно, — Мэйсон похлопала её по спине. — Раз тебе это не нужно, может таки уже слезешь с меня? — Боже! Конечно! — она, наконец, скатилась с Кары, быстро поднялась на колени — да так на них и осталась, опустив ягодицы на пятки. — Прости… — Ничего… — Мэйсон, стиснув зубы, медленно подтянулась на руках, села. Перевела дух. Покосилась на Кэлен: смотрит сочувственно… с жалостью. Зря она так. Себя бы лучше пожалела! У Кары-то все порядке, Кара не плачет днями и ночами напролет. Ну, на самом деле, Кара вообще уже давным-давно не плачет… Так что не её тут надо жалеть. Мэйсон снова покосилась на Кэлен — все еще смущается, надо же! Забавная. Взрослая ведь женщина, ровесница Кары, замужем… ну или вдова теперь, может быть. А смущается из-за поцелуя! Мэйсон хмыкнула — мысленно, мысленно, да, — поймала взгляд Кэлен: — Как ты? — Я? — улыбнулась чуть удивленно, помолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Мне стало легче… Господи, намного легче! — и даже рассмеялась тихо, обхватив себя за плечи. — Спасибо тебе! — Ладно, — Кара пожала плечами. Уперлась руками и здоровой ногой в пол, начала подниматься, не сгибая больную. Кэлен снова сочувственно — нет, жалостливо, черт возьми! — нахмурилась, вскочила, протянула, нагнувшись, руки к Каре… Мэйсон обожгла её яростным взглядом: еще чего! Она не беспомощная! Кэлен поняла, отступила. Умная. Не только красивая, но и умная. Волшебное сочетание! Спросила, когда Кара тоже оказалась на ногах: — Болит? — Терпимо. — Ты лечишься как-то? Мази, физиотерапия… — В тюрьме лечили, — Мэйсон нахмурилась: что пристала, а? Еще этот тон жалостливый… раздражает ужасно! — А сейчас? — Кэлен тон сменила, исчезли из него эти непереносимые жалостливые ноты. Умная. Понимает. Мэйсон вздохнула: — Делаю гимнастику. — Хорошо, — снова улыбнулась. Вдруг прикоснулась к руке: — Кара, ты… ты не сердись только, ладно? Я просто хочу предложить… Есть мазь, очень хорошая, Ричард сам делал по каким-то там рецептам… Ну, у них, у серфингистов, вечно же проблемы с коленями, знаешь… В общем, он говорил, что это прямо чудодейственная мазь. Может, попробуешь? — и замерла напряженно. Мэйсон кивнула: — Ладно, — ну, а почему бы и нет? Хорошее лечение ей сейчас не по карману, а тут спортивная мазь. Вдруг да поможет. Да и Кэлен это так… правильно предложила. Без этой вот унижающей сопливой жалости. Кара даже снизошла до легкой улыбки: — Спасибо. — Да, — Кэлен расцвела так, будто Мэйсон её осчастливила, приняв, по меньшей мере, предложение руки и сердца, а не мазь согласилась попробовать. Забавная… И... как это слово-то? Да, трогательная. — Ну что, пойдем тогда, сразу и заберешь? — Ага, — и придержала за руку развернувшуюся к двери Кэлен. — Ты шоколад-то забыла достать, — пояснила в ответ на недоуменный взгляд: — Ты сюда за белым шоколадом пришла. Для глазури. — Ох, точно! Спасибо! Кэлен. Странно. Господи, как же все странно. И у Кэлен внутри какая-то невозможная путаница. Чувства, мысли — все вперемешку. Ей и правда стало легче после этих рыданий на груди у Кары… на всей Каре, прости Господи! А еще… оказывается, ей легко и комфортно в обществе Кары. Той самой Кары, которую она опасается… опасалась, которой не доверяла. Ведь еще час назад опасалась и не доверяла! А теперь ей легко и очень комфортно, вот же странность. И даже острый приступ стыда после этого неожиданного… и такого упоительно-вкусного поцелуя растаял почти мгновенно. От смущения и следа не осталось… а вот от поцелуя — остался… Словно бы легкое шоколадное послевкусие на языке… и теплое покалывание в губах… и — прости господи! — сладкое томление внизу живота… тягуче-пульсирующее. Нет, с этим-то как раз все понятно. У Кэлен уже бог знает сколько времени не было… да ничего не было: ни поцелуев, ни ласк, ни секса. На самом деле, дольше, чем эти шесть недель одиночества, что прошли с исчезновения Ричарда. Гораздо дольше. Не клеилось у них с Ричардом как-то в последние… несколько месяцев. Проблемы, да. Проблемы в делах, проблемы в отношениях. Есть люди, которые умеют оставлять эти проблемы за порогом спальни… Кэлен с Ричардом не умели, увы. Так что… так что её реакция на этот поцелуй с Карой вполне объяснима. Забавно другое: Кэлен вдруг поняла, что раньше совсем не разговаривала с Мэйсон. Ну, ладно, сама Мэйсон — она в принципе не болтлива, сроду первая без дела рта не раскроет. Но ведь и Кэлен как-то даже не стремилась с ней поговорить о чем-то, кроме дел! Не доверяла. Опасалась. Напрасно, получается, да? Да… Два с лишним месяца Кара у них работает, живет с ними под одной крышей, а Кэлен даже не знала, что у нее, у Кары-то, колено до сих пор болит. Видела, что хромает, но не знала, не думала даже, что Мэйсон постоянно живет с болью! Кэлен покосилась на идущую рядом Кару: и жалеть её нельзя. Точнее, жалеть-то можно, главное не показывать. Вон как реагирует, чуть ведь не убила Кэлен взглядом! Гордая… Смешная. Нет, трогательная. Кэлен с удивлением обнаружила, что переполнилась вдруг теплой щемящей нежностью к хромающей — теперь чуть позади — Каре. Что ж такое, прости Господи… А с другой стороны, почему нет? Она, Кара, хороший человек, похоже. И заботливая: в кладовую вот пришла, узнать, как там Кэлен… Не дала упасть, удержала, уберегла. И сейчас тоже, пока поднимались на второй этаж: стоило Кэлен покачнуться на лестнице — все же от слез она ослабла, и как бы ни бодрилась, а недавнее перенапряжение давало о себе знать, — как Кара тут как тут, обхватила рукой талию, придержала. И руку потом не убрала, так и вела Кэлен, приобняв… И Кэлен, прости Господи, было приятно… черт, да она млела просто от этой руки на своей талии, от близости горячего сильного — хоть и выглядит хрупким! — тела. И все это туманило голову… туманило и когда они добрались до спальни, и горячая рука оставила талию Кэлен, потому что Мэйсон остановилась у двери, а сама Кэлен буквально бросилась к прикроватной тумбочке — искать баночку с мазью. Нужно как-то отвлечься. Поговорить, например. — Кара… ты хороший человек, по-моему, — Кэлен вспомнила, что мазь Ричард хранил в шкафчике в ванной, двинулась туда, бросив мимоходом взгляд на замершую у порога Мэйсон. В солнечном сплетении сладко ёкнуло, и низ живота откликнулся жаркой пульсацией. Боже! — Почему ты… почему ты выбрала такую жизнь? Банда, грабежи… — добралась до шкафчика, спряталась между открытыми дверцами, выдохнула облегченно. — Я не выбирала, — голос Кары раздался прямо за спиной, заставив вздрогнуть. Тихий, хрипловатый… невозможно сексуальный голос, прости Господи! Кэлен зажмурилась. А Мэйсон хмыкнула, грустно так: — Мои родители почему-то переехали в тот район… А Семья… банда, считает его своим, ты, может, слышала. И всех, кто там живет. Банда управляет этим районом, по-своему заботится об обитателях. О стариках, калеках. И об осиротевших детях. Их банда берет под свою опеку. Ну вот и… когда мои родители погибли, меня тоже забрали. — Они вырастили тебя… — Кэлен нашла мазь, развернулась, посмотрела Каре в глаза. Главное, не жалеть, не показывать жалость! — Да, — Мэйсон кивнула. — Вырастили, воспитали. Сделали меня тем, кто я есть. Кэлен закрыла глаза, вздохнула глубоко. Главное, не показывать жалость. Гордая же! А впрочем… Кэлен распахнула глаза, сделала шаг к Мэйсон: — Мне так жаль, Кара… Странно, но она не разозлилась. Не обожгла этим своим яростным взглядом. Помолчала, чуть опустив голову, глянула исподлобья: — Спасибо, — и вдруг улыбнулась криво: — К счастью, у меня появился шанс изменить свою жизнь. — Да, — Кэлен улыбнулась в ответ. — Это хорошо, да? — боже, что она несет? Ничего глупее спросить не могла! И зачем вообще она начала этот разговор? Теперь так неловко… теперь Кэлен совершенно не может разобраться в смешении своих чувств, в этом безумном коктейле из жалости, нежности, смущения, какой-то то ли печали, то ли тоски, волнения и… вожделения. Надо сменить тему. Кара ведь не обидится, наверняка же не обидится. Ей, думается, и самой не очень приятно говорить об этом… Кэлен торопливо — излишне торопливо, пожалуй — протянула Мэйсон баночку: — Вот, держи. Ричард говорил, она чудодейственная. — Спасибо, — Кара чуть склонила голову в благодарном кивке… Кэлен снова улыбнулась, очаровательно и немного кокетливо: — Надеюсь, будет польза. Помощь в намазывании, наверно, и предлагать не стоит? Откажешься же… У Мэйсон вдруг вспыхнули глаза, засветившись… то ли иронией, то ли насмешкой… то ли каким-то нахальством. Она уставилась в глаза Кэлен, а Кэлен показалось — куда-то прямо в сердце. Хмыкнула: — Ты хочешь меня намазать, Кэлен? И от этого безобидного — вроде бы, да? — вопроса, от хрипловатого проникновенного голоса у Кэлен вновь затуманилась голова, а грудь словно сдавило, как будто легким стало не хватать воздуха, и потому пришлось дышать глубже… глубже и медленнее. А глаза… взгляд Кэлен отчего-то все время скатывался с лица Кары и падал на её белую майку… она, эта майка, сияющая белоснежным на загорелой коже, так и притягивала взгляд. И Кэлен, сама не очень понимая, что она делает, облизала губы, сделала еще шаг к Мэйсон и, ухватив её за эту самую майку на груди, прошептала: — Да… Хочу… Как потом её губы вновь оказались в плену губ Кары, Кэлен совершенно точно не знала…