На грани

      Стою в Наружности. Давно я здесь не бывал. Всё так изменилось: кругом зеленятся кусты и деревья, кругом всё играет сочными дневными красками наступившей весны, только начавшей проявлять себя во всей своей красе. Город, как его никогда никто не назовёт в пределах Дома, живет своей жизнью и движется в быстром темпе. Быстром настолько, что не успеваешь разглядеть эмоции на лицах прохожих. И я, будто окаменелый маленький мальчик, стою посреди тротуара, ничего толком не осознавая, в то время, как вдаль дороги летят мириады машин разных марок, а люди проходят мимо, скептически озирая внешний вид сиротского мальчишки. Но, в то же время, как-будто я — вовсе и не я. Вальдшнеп ли я? Или Егор? Точно ли я живу в Доме? Или у меня есть любящие родители? Гляжу вокруг — и окончательно путаюсь в собственных мыслях. Сердце бешено колотится. Неужели я абсолютно здоров? Что происходит? Что я здесь делаю? Как оказался по ту сторону сетки, что окружает Дом? В последний раз бывал в Наружном Мире... Уж очень давно, наверное, когда был еще ребенком и воспитывался в центре детей с аутистическим расстройством, куда меня ежедневно привозили родители — вернее, люди, которые себя ими называли, — еще тогда я понял, что не нужен им, и что они попросту не желают принимать сына-аутиста, как своего ребенка, боялись прикоснуться лишний раз к моему телу. Хотя это я боялся лишних прикосновений.       Я гляжу в одну сторону, затем в противоположную. Останавливаю взгляд на витрине, яркой такой, с заманчивой аппетитной вывеской: вижу, как люди поедают, наверняка, дорогущие бургеры за одним из столиков, а за соседним, у того же самого стекла, мама ругает свою дочурку. Я умиляюсь этой картине, но в то же время хочу подойти и отругать женщину, просить не делать больше подобного, не травмировать психику ребенка. Так нельзя. Не положено это. Детство — как банка мёда: сперва тебе кажется, что его достаточно и может хватить на всю жизнь; и тянется мёд вслед за ложкой, пока... пока ты не съел всё. И остаются только липкие разводы-следы на пальцах, ладонях и запястьях (а кто-то умудряется испачкаться по самые локти и уши). Впрочем, мои мысли прервало собственное отражение в витрине. Я задержал взгляд на своём отражении и не сразу понял, кто это. Мальчик в слишком большой куртке, с пустыми глазами. Егор. Или Вальдшнеп. Я не знал, кто из них сейчас смотрит на меня из стекла. Не знаю, что подумали посетители кафе, но я уже, казалось, вечность стою, потупившись на своё отражение. В витрине я выглядел обычным. В зеркалах Дома я никогда не выглядел таким же простым. Я... ощущаю резкий удар чем-то длинным, вроде палки или трости. Я падаю на колени, но, не коснувшись земли, теряю зрение. Вижу перед собой черный квадрат, который сменяется белым фоном, медленно начинавший приобретать цветные очертания столовой и лиц состайников.       Резко дрогнув от страха, распахиваю веки, вижу перед собой чуть расплывчатое мутноватое лицо, которое постепенно приобрело знакомые очертания лучшего друга моего Вожака. Я провел лишь день на старшем крыле, но собственного Вожака и его лучшего друга хорошо знал на лицо. В ушах раздается глухой стук прутика о бетонный пол. — Эй! Спящая красавица! — Крыло тотчас принялся щелкать перед моим лицом длинными фалангами своих пальцев, затем, взмахнув челкой, он обернулся на остальных, — Завтрак стынет. — Вставай давай! — мрачным, холодным тоном приказал, собственно, мне сам Вожак. На мой скромный взгляд, этот парень отлично годится на роль лидера. Одной короткой фразой он добился от меня результата. Меня аж затрясло, по коже пробежали мурашки. Но я, все таки, подвелся на ноги, перекочевав поближе к состайникам.       Столовая. Безлюдное, с израненными трещинами стенами, промозглое и пахнущее морковной запеканкой, помещение. Не трудно догадаться, что сегодня предложено на завтрак. Ведь «морковь полезна для зрения!» — Выкладывай. — перебирая вилкой квадратный кусок чего-то смутно напоминающего запечённый творог, хладнокровно-приказным суровым тоном побуждает меня Ворон. Не знаю, каков он в душе, но внешне этот тип полностью опрадывает своё Имя. Вот именно его, кажется, Имя нашло без утруждений в поисках. Чёрные брюки, иссиня-чёрная футболка с изображением кладбищенской ночи; штаны придерживал свисающий, не менее чёрный, пояс с тупыми шипами. А на голове Вожака виднелась стрижка со взъерошенной хаотичной чёлкой, которая напоминала субкультуру одну из мрачных субкультур, будь то готическую или панк. Папа поднял добродушно-суровый взгляд подведённых тушью кристально-серых глаз на меня, молча выжидая хоть какой-то реакции на свои слова. Рука Ворона невольно содрогнулась — и зазвенел браслет. Кстати, обе его руки были от и до увешаны различными одинаково чёрными браслетами — с бусинами, металлическими фигурками и прочим. Точно рассмотреть мне ещё не удавалось, но, кажется, там присутствует миниатюрный брелок, имитирующий бас-гитару, которая выбивается из чёрной массы своей красно-белой расцветкой. Возможно, Вожак как-то связан с музыкой, но пока что опасаюсь задавать личные вопросы. Заметны также часы на его параллельной руке. И ключи. На его шее, помимо металлической подвески с крупныи крестом, в глаза бросается связка ключей. Ходят слухи, что у Ворона на шее есть ключи от каждой двери Дома. Но я сам не уверен в правдивости этой теории. Больше похоже на легенду, если честно. — Эй! — Крыло пощёлкал пальцами перед моими лицом и доброжелательно широко улыбнулся. Я в страхе отстранился, едва не выпав со скамьи. — Ты отвечать собираешься? — переспросил тот с нисходящей улыбкой. Я заметил, что иВожак лично не каждый раз заговаривает с Птенцами. Прокашлялся и робко, собираясь с мыслями, кивнул. Затем элементарными жестами попытался объяснить ребятам, что мне нужно на чём-то писать. Они замешкались, перебрасываясь взглядами. — О! — мальчик в чёрном, немного старше меня, на вид, вдруг поднял ввысь указательный палец, — На! — он протянул мне небольшой блокнот и ручку, которые всегда носил в кармане пиджака. Кажется, у него Альцгеймер — необходимо записывать всё, чтобы не забыть.       Кивнув в знак благодарности, я не стал медлить и всматриваться чужие записи, тем более под пристальными взглядами Стаи, быстро пролистал заполненные странички и, положив записную книжку на край столешницы, принялся быстро, как я уже привык, описывать всё то, что я воочию засвидетельствовал прошлой ночью. Рука часто вздрагивала, тормозила, но я не переставал писать на бумаге текст, пока не закончил всё финальной точкой в конце исписанной страницы.       Закончив писать, я боязко взглянул на состайников, протягивая блокнот Крылу. Парень взмахнул чёлкой и, переняв блокнот в свои руки, быстро пробежался взглядом по изложенному, затем снова взмахнул чёлкой, передавая блокнот сперва Папе Ворону, затем блокнот поочередно прошелся по рукам каждого из моей группы.

«Начались разборки. Я спрятался за фикусом. Псы начали бить Волков. Один бил зонтом, но Волк отбивался ломом, но промахивашся. В коридоре пряфаилчя Вожак Фазанов. Потом Осёл выпал из коляски. И тут я забыл о миссии, кинулся ему помогать. Мартышка пытался помочь Ослу. Осёл отказался от помощи и пополз дальше мимо меня. Я спрятался обратно за куст, больше не помню ничего примечательного, а потом меня отрубило: кто-то ударил чем-то по голове. Я проснулся на рассвете у окна. А! Вспомнил, что до того, как отрубили, я видела силуэт Безумца, которого Феникс и Идиот куда-то уводили, помню спины. И всё. Хотел пойти за ними, но меня вырубил неизвестный.»

— Это всё? — удивлённо уставился на меня Вожак, — До этого что-то интересное происходило? — Бойня. Драка. Пинки. Ничего сверхъестественного. — подытожил Крыло, вальяжно запрокинув руки за голову, они присвистнул, — В общем-то, он даже Имена ещё не все знает. Не стоило ожидать слишком многого от юного Птенца. — Н-да. — коротко отметил Ворон, причмокнув и недовольно бросив вилку на тарелку так, что та звякнула, — Доверить тебе такое дело было абсурдным решением, Шнеппи. Но ничего, ты всё ещё мой Птенец, и я за такое не выбрасываю из Гнезда. Но вот что, Крыло, нам нужен тот, кто натренирует Шнеппи для дальнейших вылазок. Иначе мы снова останемся не про священны посвященными в дела, которые происходят в моём Доме. — И ты уже решил, кто этим займется? — удивленно спросил Крыло. Все за столом Птиц затаили дыхание, ожидая, чьё Имя произнесет Вожак. — Ты. — Коротко отрезал Вожак, бросив твердын взгляд искоса на своего помощника и по совместительству лучшего друга. По столу прокатились вздохи облегчения Птенчиков. А Крыло удивленно захлопал ресницами, уставившись на Папу, будто ожидал услышать, что это шутка, но никаких слов из уст Вожака больше не последовало. До самого конца завтрака я молча сидел, ковырял морковную запеканку и ел по крупицам, словно птенчик, и думал о том, что в Наружности меня учили быть нормальным. А в Доме меня учат выживать. И почему-то мне кажется, что Дом честнее. Да, иногда мне тут страшно. Но здесь хотя бы всё настоящее. Я посмотрел на Ворона, на ключи у него на шее, на Птенцов, на Крыло, который уже что-то доказывал, размахивая руками, и вдруг понял, что Дом держит нас крепче, чем забор. Я давно это замечал, но только сейчас осознал: в Доме редко спрашивают, хочешь ли ты. Обычно просто говорят, что ты будешь делать. Иногда мне кажется, что Наружность — это сон, который снится Дому. Но вот только в Наружности можно стоять посреди улицы и исчезнуть, и никто не заметит. В Доме исчезнуть невозможно — тебя будут искать, даже если ненавидят.