Волки и Овцы

Монрейль-Приморский, февраль 1996

"Бог одиноких вводит в дом, освобождает узников от оков; а непокорные остаются в знойной пустыне" Пс.67,7

Жавер долго перебирал связку ключей, тщетно пытаясь найти нужный. От машины, от комиссариата, от рабочего сейфа и даже от почтового ящика – все были на месте. Но самый важный, ключ от квартиры, как назло куда-то запропастился. Жавер с тяжелым вздохом поставил сумку на пол и помассировал виски. Он пробыл в больнице больше месяца и теперь мир вокруг казался непонятным и чужим. Даже дверь собственной квартиры не хотела впускать его. Инспектор полиции чувствовал себя третьесортным взломщиком, пытающимся проникнуть на место преступления через парадный вход. Подавив очередной вздох, Жавер нехотя поплелся на третий этаж. Там жила мадам Бувье, женщина, у которой он снимал квартиру. Ожидая разноса за потерянный ключ, Инспектор не особо торопился нажимать на кнопку звонка. Мадам Бувье была известна на весь Монрейль тем, что никогда не скрывала собственного мнения. Ей было абсолютно безразлично стоял ли перед ней сорванец с первого этажа, мальчишка Курфейраков, или же почтенный Инспектор полиции, правая рука мэра города. По крайней мере, за следы грязи в прихожей или неотсортированную почту она делала идентичные выговоры и одному и второму, с той лишь только разницей, что пристыженному Жаверу в конце недвусмысленно намекали, что пора бы уже подыскать себе спутницу жизни, которая возьмет на себе все заботы по хозяйству и избавит несчастную старую мадам Бувье от труда делать взрослому человеку такие замечания. Дверь нужной квартиры распахнулась перед Жавером еще до того, как он успел позвонить. Создавалось такое впечатление, что его прихода ждали так сильно, что время от времени поглядывали в глазок на лестничную клетку. - Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Инспектор, - на распев произнесла мадам Бувье. Поразительно добродушная мадам Бувье.– Проходите же, не топчитесь в дверях. Мы вас давно ждем. Жавер неуверенно перешагнул через порог, оказываясь в царстве вязанных салфеточек, фарфоровых ангелочков и выцветших постеров со звездами 20-х годов. Сама атмосфера этой квартиры заставляла его чувствовать себя этаким Гулливером, любое движение которого грозилось вот-вот произвести катаклизм в стране лилипутов. Вот и сейчас, пытаясь поспеть за мадам Бувье, ловко семенящей в сторону кухни, Инспектор нечаянно задел головой старомодный абажур с низко свисающей бахромой и едва не повалил шаткую стопку книг, служившую подставкой для вазы с засушенными цветами. По сравнению с этим буйством красок, его собственное жилище, находящееся этажом ниже и имеющее точно такую же планировку, могло бы сойти за другое измерение. Голые стены, спартанская обстановка… Ни намека на домашний уют. Жавер был настолько поглощен задачей не устроить несанкционированный погром в доме у почтенной арендодательницы, что пропустил мимо ушей так загадочно брошенное «мы». Каково же было его удивление, когда в придачу к свежеиспеченным эклерам, он обнаружил на крохотной кухоньке весело улыбающегося господина Мадлена. - Добрый день, Инспектор. Как ваше самочувствие? Жавер, будучи не в состоянии сопоставить величие господина мэра со скромными габаритами помещения, так и замер на месте, глупо открывая и закрывая рот. - Вы забыли вымыть руки, – вернулась к своей занудно-нравоучительной манере мадам Бувье, протягивая Инспектору хрустящее белое полотенце. - А… д-да, - запинаясь ответил он и поспешил скрыться от лукаво сверкавших глаз Мадлена в ванной. Не менее пяти минут пришлось провести там Жаверу, умываясь холодной водой, в попытке избавиться от предательского румянца, залившего лицо и даже шею. Это ведь не могло быть последствием возвратившейся температуры? Почувствовав, что вновь готов «выйти в свет», Инспектор степенным шагом проследовал на кухню, где мадам Бувье в радостном предвкушении материала для сплетен уже разлила чай по трем фарфоровым чашкам, столь же маленьким и хрупким, как и все вокруг. - Я надеюсь, вы не будете сердиться на меня за небольшую вольность, Жавер… - едва ли не заискивающе начал господин мэр, как только Инспектор занял место подле него. – В ваше отсутствие я позволил себе, предварительно договорившись с мадам Бувье, позаимствовать у вас ключ от квартиры. Увидев складку непонимания, залегшую меж бровей Жавера, мэр поспешно добавил: - Я подумал, что вас бы чрезвычайно расстроило, если бы по возвращение вы обнаружили, что ваши комнатные растения все это время оставались без ухода. Конечно, бегонии совсем неприхотливы, а вот пионы явно не пережили бы месяца засухи… Не любившая затянутые сцены мадам Бувье, бесцеремонно прервала мэра: - Вы чересчур деликатны с ним, господин Мадлен. Я старая женщина и могу позволить себе сказать все, как есть, - а затем, повернувшись в сторону Жавера недвусмысленно намекнула. - Любой воспитанный человек на вашем месте, уже рассыпался бы в благодарностях, мальчик мой. Если бы господин Мадлен не замолвил за вас словечко, я бы уже давно подыскала себе нового жильца, а ваши вещи отправила в камеру хранения на вокзал. У Инспектора словно что-то оборвалось внутри. Под «словечком» естественно подразумевалась месячная плата за аренду, ведь мадам Бувье не терпела тех, кто вел свои дела неаккуратно. Неужели, Мадлен опять полез, куда его не просили, со своей вечной благотворительностью и решил заплатить по его, Жавера, счетам? Это было по меньшей мере унизительно. Ничего не подозревавшая об эффекте своих слов, Мадам Бувье преспокойно поедала эклеры и обменивалась улыбками с добродушным мэром. По всей видимости, эти двое даже не подозревали, что Жавер сумел проникнуть в их маленький секрет. Не отдавая себе отчета в том, что нарушает с десяток правил приличия за раз, Инспектор поднялся из-за стола и голосом, которым обычно зачитывал задержанным их права, объявил: - Мадам Бувье, будьте добры – ключ. Господин мэр, разрешите сказать вам пару слов? Наедине. Оба, Мадлен и арендодательница, разом смешались, словно ожидали совершенно другой реакции. И если женщина смогла скрыть свое беспокойство, суетливо убирая посуду со стола, то мэру не оставалось ничего другого, как сконфуженно подняться и проследовать за Жавером, кивком головы пригласившим его двигаться в сторону выхода. Краем глаза уловил Инспектор то, с какой грацией, несмотря на свой значительный рост и широкоплечесть, двигался господин Мадлен среди всех этих невозможных предметов меблировки и декора. Не чета самому Жаверу… Минута, и мэр, не слушая никаких возражений, без труда подхватил сумку, оставленную Инспектором в прихожей. - Вы еще не до конца поправились, позвольте, я вам помогу. Жавер едва не взвыл. - Но она ведь даже не тяжелая! - Мне доставляет удовольствие делать что-то для вас, - подмигнул Мадлен и легко сбежал по лестнице на второй этаж, останавливаясь ровно напротив двери в нужную квартиру. - Мать Тереза, - пробурчал себе под нос Жавер, вставляя с таким трудом добытый ключ в замочную скважину. На самом деле его нервозность была отчасти вызвана еще и тем, что он не помнил, в каком именно состоянии оставил свое жилище перед вынужденным месячным отпуском. Стоило ли ему теперь краснеть за неглаженные форменные рубашки, висящие на самом видном месте, или чего хуже, за многочисленные пластиковые стаканчики из-под кофе на вынос? Распахнув дверь, Жавер замер. Его напряженные плечи вздрогнули и, расслабившись, едва заметно опустились вниз. Вместо привычного запаха затхлости и одиночества, свойственного всем старым домам, квартира пахнула на него свежестью весеннего луга. Почти на каждой горизонтальной поверхности стояли цветы: живые – в горшках, или аккуратно срезанные бутоны в вазах. У Инспектора голова пошла кругом. Мэр же, легонько подтолкнул его вперед и бесшумно закрыл за ними дверь. - Прежде чем вы что-то скажите, Жавер… Я рад, что вы вернулись. С этими словами Мадлен крепко обнял Инспектора со спины. Но стоило Жаверу повернуться, в попытке подыскать нужные слова, как мэр накрыл его губы своими. Инспектору не оставалась ничего, кроме как закрыть глаза и отдаться моменту. За закрытыми дверями, вдали от любопытных взглядов мадам Бувье и прочих «лишних» людей, можно было расслабиться и позволить потоку эмоций выбить привычную почву из-под ног. В груди Жавера теснились самые разнообразные чувства. Гнев от осознания того, что господин Мадлен смеет покровительствовать ему, смешивался с абсолютно новой, еще не до конца понятой радостью от того, что кто-то ждал его. И не просто подготовил квартиру к выписке из больницы, что тоже было весьма приятным сюрпризом, но ждал в более глобальном смысле – терпел неопределенность в течение многих месяцев, не торопя и не настаивая на более решительных действиях. Мадлен, тем временем, мягко положил руку на затылок Инспектора, пропуская седеющие пряди сквозь пальцы. Его движения были наполнены все той же неспешной уверенностью, что так поразила Жавера в тот вечер, когда состоялся их первый поцелуй у дверей ресторана. Вечно сомневающегося в себе Инспектора такое поведение очень подкупало. Он, считавший всю жизнь основным инструментом влияния силу, но никак не нежность, сейчас готов был отдать всего себя на волю другого человека. Казалось бы, Мадлен не делал ничего особенного. К примеру, потянулся к безвольно висящей руке Жавера и огладил большим пальцем нежную кожу запястья, выглядывающую из-под рукава рубашки. Но даже это простое действие отозвалось разрядом электрического тока, прошившим все тело Инспектора. Поцелуй становился глубже, а расстояние между их телами меньше, пока в какой-то момент Жавер не почувствовал, что ему нечем дышать. Возможно, виной тому были вырвавшиеся на свободу эмоции, переполнявшие все его существо до самых краев. Это было слишком… Инспектор не мог взять столько за раз. Именно поэтому, он с силой вцепился в ворот рубашки Мадлена и замер в нерешительности: оттолкнуть или притянуть еще ближе? Мэр разорвал затянувшийся поцелуй сам, но не позволил Жаверу отстраниться и на миллиметр. Вместо этого он все пытался встретиться глазами с расфокусированным взглядом Инспектора, словно бы надеясь найти там для себя ответы на какие-то вопросы. Тем временем, руки Мадлена легли на чужие бедра. В этом жесте, не выходившим пока за рамки приличия и ни к чему не обязывавшем, читалось все же некое предложение. А может, ожидание ответного шага навстречу. Колебания никогда не были свойственны натуре Жавера. Он всегда стремился следовать четко прописанным правилам, что при видимом отсутствии свободы, все же давало ощущение уверенности и надежности. Сейчас же он чувствовал себя так, словно у него выбили почву из-под ног. Именно поэтому, он позволил себе быть не ведущим, а ведомым. Последнее, что он увидел, прежде чем мэр повалил его прямо на ковер в прихожей, было собственное отражение в небольшом зеркале, висевшем на стене: растрепанные волосы, припухшие губы, и, по-юношески удивленный взгляд.