Португальский Бог

I figured it out Saw the mistakes of up and down Meet in the middle There's always room for common ground

      Отключая четвертый будильник подряд на телефоне, Пеп осознал масштаб своей вчерашней ошибки: если есть шанс выспаться – следует его использовать. Какой смысл вставать в девять утра? На работу ехать не надо, детей отвозить в школу тоже, жена не кричит в ухо, какая он ленивая задница. Подъём в девять утра – всегда ошибка. «Да, определённо», подумал Пеп, посильнее стиснув подушку.       Телефон больше не беспокоил. Гвардиола благополучно проспал до обеда.       Времени до восьми ещё много. Так казалось мужчине изначально, пока короткая стрелка настенных часов не переместилась на «шесть». Он ведь только принял душ, просмотрел новости с официального сайта «МС» и пообедал. Почему так быстро? Ладно. В запасе целых два часа, думалось Пепу, стоящему напротив открытого шкафа и решающему что надеть.       Классические брюки? Нет, глупо. Не на свидание же собираюсь. Всего лишь примирение. Джинсы? Отличный вариант. Почему они все такие узкие, Кристина? Боже, половина шестого. Так, футболка – слишком просто. Клетчатая рубашка с галстуком? Без галстука? Нет-нет-нет, не то. О, неплохая водолазка. И не замёрзну. Заправлять или нет? Ремень с пряжкой или без? Ой, блять.       Вызывая одной рукой такси, а свободной натягивая кеды, Пеп пытался вспомнить название кинотеатра и не забыть про парфюм.       Без пяти семь, а машина ещё в пути.       Гвардиола успел завязать шнурки, погасить в доме свет, накинуть лёгкое пальто, включить сигнализацию и выйти на улицу.       Карты Манчестера подсказывали, что до Odeon Trafford Centre добираться с нынешнего местоположения сорок пять минут.       Такси неизменно жёлтого цвета остановилось напротив его дома, мужчина тут же присел на заднее сидение, захлопнул дверь и попросил ехать быстрее.

19:15.

      Жизнь в Манчестере обычно начинается после семи вечера. Молодёжь одевается по последнему писку моды, сбивается в компании и отправляется в Northern Quarter потусоваться, выпить пару литров джин тоника, мартини, водки.

19:30.

      Старинные здания, построенные в готическом стиле эпохи Ренессанса, по проекту знаменитого в ту пору архитектора Альфреда Уотерхауса, жестоко остриями верхушек впивались в потемневшее английское небо.

19:45.

— Простите, мы скоро приедем? — прервал тишину каталонец.       Водитель посмотрел в зеркало заднего вида, страдальчески вздохнул, глянул на электронный счётчик, показывающий сумму, вполне его удовлетворяющую, и соизволил ответить: — Ещё несколько минут, сэр.       Тёплый свет от дорожных фонарей рассеивался, падая с небольшой высоты в лужи растаявшего снега. Если бы Пеп не нервничал, то насладился бы умиротворяющей картиной за окном, но он нервничал. Чертовски нервничал, потому что опаздывал, а красный на светофоре только раздражал.

19:55.

      Машина тронулась, но снова повернула в ту сторону, где они были пару минут назад. Это уже не смешно. — Вы вообще знаете, куда ехать? Мы проезжали здесь дважды. — Прошу прощения, сэр, но навигатор неправильно показывает, с какой стороны въезд на парковку. Мы приехали, но… — Остановите, просто остановите машину, я сам найду, — таксист пожал плечами, паркуясь у обочины. — Спасибо. Вот, держите.       Гвардиола сунул стофунтовую купюру водителю и выскочил из машины, на ходу пытаясь сориентироваться по указателям. Кинотеатр должен быть с правой стороны развлекательного комплекса, прямо за углом. — Ещё раз извините! — мужчина услышал крик за спиной отъезжающего такси, но не обернулся, так как в кармане завибрировал телефон. — Глори, глори, Мэн Юнайтед!       Гвардиола ответил на звонок и опешил, осознав, что только что услышал. Водитель его узнал? Так дело было в футболе, а не в деньгах? — Ах ты сукин сын.       На том конце к такому были не готовы. — Ты ахуел?       Честное каталонское, Гвардиола никогда в жизни так не пугался чьего бы то ни было голоса. Но тут особенный случай, ведь этот голос принадлежал Особенному. Мужчина резко остановился, поднял руку к небу, взывая к Богу, и готов был признать, что он действительно ахуел. — Жозе. Это было не тебе. Я… — Взгляни на время.       Пеп послушно согнул левую руку в локте.

20:05.

— Даю тебе минуту. Если через минуту тебя не будет рядом, клянусь, в следующий раз увидимся только на кромке поля.       Жозе сбросил вызов. Пеп побежал.       Развивающееся пальто. Белые кеды. Кросс по лужам. Брызги. Угол. Поворот. Светящаяся вывеска «OPEN ALL NIGHT» в стиле ретро. Чужая спина. Волосы цвета сплава олова со свинцом. Руки в карманах. Десять метров. Сколько там осталось секунд? Пять метров. Ожидающий мужчина оборачивается на звук и чуть не роняет телефон. В него ураганом врезается Гвардиола, обхватывая руками.       Жозе растерялся. — Я успел? — Ты успел. Отпусти уже, — свои руки он так и не приспособил. — Выглядит немного по-пидорски.       Как же Пеп скучал по этому запаху. Крышесносящий одеколон с примесью дерзости, харизмы, неуступчивости. Гвардиола с трудом разорвал односторонние объятия и, наконец, осмотрел Моуриньо. Кроссовки на высокой подошве, спортивные широкие штаны, зауженные к низу, плотная чёрная толстовка с капюшоном. Да, этот человек нисколько не парился над прикидом.       Моуриньо указательным пальцем обхватил указательный палец каталонца и потянул к входной двери. Контролёр оторвал корешок двух билетов, пожелал приятного просмотра и пропустил внутрь.       На большом экране реклама давно прошла. Фильм начался. Насколько Пеп понял, это комедия. Кажется, он недавно смотрел трейлер по ТВ. «Почему он?». Вроде так называется. Из-за собственных мыслей Гвардиола не сразу осознал, что коленкой чувствует чужую коленку. Бедро обдаёт жаром чужого бедра. Они сели не в кресла. Их не разделял подлокотник. Диванчик. Последний ряд. Боже.       Гвардиола заёрзал. — Не жарко? — Что? — Пеп растерялся. Не жарко ли ему рядом с мужиком, которого он хотел последние лет эдак двадцать? Не мешает ли ему эта рука позади спины, удобно расположившаяся на спинке диванчика? Да нет, всё отлично. — Пальто. Помочь снять или сам? — Что?       Моуриньо заулыбался своей широкой улыбкой. Такой милостивой, прощающей. И вот эти ямочки. Невероятные. Гипнотизирующие. Какая будет разница, падает ли самолёт, стреляют ли в тебя, извергается ли вулкан, если тебе так улыбаются?       Правая рука Жозе обвила спутника за шею, медленно расстёгивая верхние пуговицы пальто. Взгляд внимательно следил за происходящем на экране. Гвардиола ничего не понимал. Сейчас бы он сошёл за недоразвитого. Пеп не смотрел фильм. Пеп смотрел на португальца и начинал дрожать, когда к правой руке присоединилась левая. Раз – и пальто расстёгнуто. Два – оно уже спущено до локтей. — Привстань, — тихий шёпот где-то в районе шеи.       И он подчиняется. С него стягивают верхнюю часть гардероба и аккуратно кладут на свободный соседний диван.       Жозе чуть скатывается со спинки, широко раздвигая ноги, и неожиданно смеётся. Искренне так, закидывая голову, отчего заметен дёргающийся кадык. Должно быть, дело в фильме. С передних рядов также послышался смех. Гвардиоле, признаться, ничуть не интересно. Его раздирает жуткое желание наклониться и поцеловать тренера манкунианцев, но он не решается. Это ведь не свидание, а примирение.       Напряжение захватило каждую часть тела, когда широкая ладонь проскользила вдоль бедра и остановилась на острой коленке каталонца. Облегающая водолазка выдавала тяжело вздымающуюся грудь. Очередная глупость Джеймса Франко на экране заставила всех рассмеяться. Ладонь тут же исчезла. Сказать, что Гвардиола разочаровался, – ничего не сказать. Если бы не публичное место, он бы завыл.       Сколько там прошло времени? Двадцать минут? Сорок? — Прекрати на меня таращиться, смотри, какой Франко классный. Матильде он, кстати, нравится. Симпатичный. И улыбка славная. Что? Кто?       Пеп взглянул на экран впервые за сеанс и был возмущен, оказавшись категорически несогласным. Да в ней ничего особенного! Улыбка как улыбка. Ты свою видел? На фотографиях не замечал? В зеркало смотрел вообще? Ты считаешь, это законно, так улыбаться? Улыбка у Франко славная. Дурак, блять.       Пары секунд просмотра «Почему он?» хватило, ему португальца подавай. Немного бесило, что предмет его воздыханий пришёл в кинотеатр действительно фильм посмотреть. Или нет? Может, тот ждёт от него первых действий?       Гвардиола снова поёрзал, не находя себе места, а вот левую руку вполне себе приспособил. Под подушечками пальцев оказалась такая приятная на ощупь ткань спортивных штанов. Он решил не шевелиться до тех пор, пока его руку не скинут. Но что-то не через секунду, не через минуту к руке никто не притронулся. Жозе лишь по-королевски расселся, занимая больше половины дивана, оставляя между расставленных ног небольшое пространство.       Этот жест расценивать, как «зелёный свет»?       Жозе чуть приподнялся, отчего чужая рука чуть не соскользнула со штанов. Гвардиола рефлекторно зацепился пальцами, обхватывая через ткань выпуклость. Самое мазохистское в этом было то, что он не сводил глаз с расслабленного лица, следя за любым мимическим изменением. И шаловливое облизывание от него ускользнуло. Он был готов поклясться, в чёрных — из-за отсутствия света — глазах Моу загорелся огонёк.       Пеп стимулирующими движениями вверх-вниз явно мешал нормально досмотреть фильм, но ругать его за это не хотелось. Хотелось большего. Надавив правой рукой на затылок наглецу, Моу заставил того упереться кончиком носа в проблему, которую тот сам же и создал. Пускай разбирается виновник.       Если бы та сидящая впереди парочка – блондинка с хипстером – вздумала обернуться и поинтересоваться, что это за чавкающие звуки, если бы они хоть голову повернули – португалец бы без зазрения совести посоветовал им отъебаться. Потому что за последние пары недель он забыл, каково это, – нет, не чувствовать, как кто-то сомкнутыми губами с таким наслаждением насаживает горлом на твой твёрдый такой стояк – просто расслабиться. В голове ни мысли. Все нервы, все ощущения каплей растекались вязкой слюной Гвардиолы по члену. Господь Всемогущий, где это каталонское чудо научилось так заглатывать? Что ты творишь языком, Гварди – ах, сука. Глубже, поднимайся, медленно, медленно, облизни, да-да, молодец, выдохни, страдалец.       Моу забрался под облегающее высокое горлышко чёрной водолазки и одобрительно погладил большим пальцем шею, впадинку, где начинался позвоночник. От этого, казалось бы, невинного жеста Пеп забыл, как дышать. А забывать технику дыхания при глубоком минете – плохая идея. Пришлось с приглушённым стоном остановиться, вынуть член изо рта и, сжав в ладони у основания, потереться щетиной, словно кошка, требующая ласки.       От португальца пахло Испанией. Неизменный одеколон. Запах дома. Барселоны. Камп Ноу.       Из мыслей выдернула жёсткая хватка, пальцы, давящие на щёки, заставляющие вернуться к делу. И мужчина с удвоенным энтузиазмом продолжил. Мой нежный мальчик, давай же, соси, боже, можешь помочь себе рукой, да, вот так, а сейчас вбери поглубже, сейчас замри, терпи, расслабь горло, тише, тише. Глотай. Полностью. Тише. Ебучие хипстеры.       Фоном заиграл Kiss и их бессмертная «I was made for loving you». Пеп, облизнувшись, заботливо натянул Жозе обратно боксёры со спортивными штанами, опустил задравшуюся футболку, выпрямился и вытер губы рукавом, встречаясь взглядом с блондинкой и каким-то парнем, сидящими прямо впереди них.       Блять. *** — Как тебе фильм? — нарушил молчание Пеп. Они уже минут пятнадцать шли по безлюдным улицам Манчестера, но не проронили ни слова. — Ну, у Франко славная улыбка.       Гвардиола страдальчески выдохнул. — Я уже понял, что он тебе нравится. — Нет, мне нравишься ты, а у Франко всего лишь славная улыбка. — Я тебе никогда больше не улыбнусь в таком случае. — Это всё, что ты можешь сказать? — Никогда.       Моуриньо обогнал спутника на пару шагов и повернулся к нему лицом, прикладывая ладони к сердцу. — Моё сердце разбито. — У тебя нет сердца, — Гвардиола улыбнулся.       На самом деле Пеп верил в обратное. Надежда – самое беспощадное, что есть у человека. Где-то там, в глубине души, солнцелюбивому каталонцу хотелось верить, Жозе любил-любит-полюбит его. Справедливость бы восторжествовала.       Моуриньо вёл его куда-то. Каждый шаг был уверенным, один поворот сменялся другим. Холодная мокрая дорога, как замёрзшие руки Гвардиолы. — Куда мы идём? — Пришли.       Полукруглый каркас здания освещался тысячами огоньков, свешенных вдоль огромных окон. Ручеек света снаружи, но абсолютная тьма внутри. Гвардиола ориентировался на слух, пытался не отстать, иногда спотыкался и хватался за рукав толстовки Моу, специально не отпускал. Глаза понемногу привыкали к темноте, удариться о невиданную стену не казалось чем-то ужасным. — Холодно.       Пеп не видел, но чувствовал, как изо рта при каждом выдохе у него идёт пар. Сейчас самое время забраться под чужую толстовку, прижаться к горячей коже и почувствовать извечное исходящее тепло.       Тихий щелчок выключателя, и свет ослепляет. — Переобувайся. — Каток? — Ты ожидал оказаться в морге? — Я не умею кататься, — признался Пеп, облокотившись о бортик и нагибаясь, чтобы туго зашнуровывать коньки. — Это мой размер. — Знаю.       Моу, переобувшись, ступил на лёд и повернулся к тому, ради кого всё устроил. — Откуда? — первая попытка ступить на лёд чуть сразу не увенчалась падением, но его услужливо поддержали за локоть. — Барселона, девяносто шестой. Я помню стручковую фасоль, шампиньоны, яйцо всмятку и сосиски – на завтрак, лагман или равиоли из курицы – на обед, свинина с картошкой по-французски – на ужин. Размер обуви, талии, рост, вес – доступная информация, запомнить которую – как дважды два. — И ты запомнил? Я особенный, или уже в те годы ты знал всё о каждом, деспот? — Особенный здесь один, — покачал головой Моу, пираньей кружа вокруг напряжённого мужчины. — Расслабься. Не бойся. Оттолкнись. Отпусти себя. — Легко сказать. Вся моя жизнь прошла на газоне и в отелях, а не на льду.       Позади послышался голос Фрэнка Синатры. Гвардиола остановился посередине катка, задрав голову к верху. — Можешь убить меня, но я никуда не сдвинусь.       Моу оставил свой телефон у края деревянного бортика, медленно подъехал к застывшему мужчине и, зацепившись за указательный палец, повёл его за собой. Аккуратно, не разгоняясь. Он скользил так легко и непринуждённо. Пеп решил повторить те же действия. Казалось бы, что тут такого? Это как дриблинг. Чуть согнуться в коленях, оттолкнуться одной, поймать волну через секунду-другую и оттолкнуться другой. Они набирали темп. Синатра сменился хриплым Армстронгом.       Морозный воздух пробирал до костей, обжигал лёгкие так, что трудно было дышать. Пеп замешкался на мгновение. В футболе, если центральный защитник замешкается при контратаке противника, то, считай, забитый мяч окажется на его совести. Нельзя мешкать. На льду точно также. Особенно, если ты не умеешь кататься и пытаешься поспеть за ведущим впереди человеком.       Гвардиола потерял равновесие и постарался приготовиться к безболезненному падению, но этим лишь подставил человека впереди себя, резко оттянув его руку назад. Моу приземлился на мягкую тушку, а вот заднице каталонца пришлось не сладко. — Боже… — болезненный стон вызвал у Жозе смех. Заливистый, долгий, искренний. Он смеялся, находясь в паре сантиметров от чужого лица. Смеялся, как в девяносто восьмом, когда Пеп пришёл на тренировку в нетрезвом состоянии и навернулся на мяче. Этот позор видели два человека: Энрике и эта смеющаяся скотина. Энрике поклялся молчать. Так хочется… Какой красивый. А почему бы, собственно, и нет?       Мужчина поддался слегка вперёд и заглушил непрекращающийся смех поцелуем. Осторожным, аккуратным, невесомым.       Мгновение – и мир стирает все границы. Секунда – и мягкость гладковыбритого подбородка успокаивает вырывающееся из грудной клетки сердце, но широкие острые скулы напоминают об опасности. Вот-вот и он порежется. Сейчас будет удар. Сейчас. Ещё чуть-чуть.       Но нет. Происходит нечто ужаснее. То, чего не было в вариантах развития событий. На поцелуй отвечают. Неохотно, словно делая одолжение.       Но отвечают.       И отстраняются. Почти сразу, едва коснувшись языком.       И смотрят насмешливо, как на умалишённого. — Ты мой билет в ад, — монотонно проговаривает Пеп. — Я тебя ещё здесь помучаю.       Если бы Гвардиола только знал, насколько пророческими окажутся слова его личного португальского бога, — он бы немедля выкарабкался из-под мужчины и перебрался на другой континент, забыв про футбол и успешную тренерскую карьеру.       Но именно сейчас он был счастлив. Ему больше не холодно.       Обычная, казалось бы, пятница оказалась незабываемой, волшебной, сказочной.