Чёрная жемчужина

      Ньют подтянулся на руках, пополз вперёд по скользким камням. Длинный хвост, с лёгкостью рассекающий водную толщу, на суше ни на что не годился и только мешал. Лопасти плавников инстинктивно подрагивали, но захватывали лишь воздух. Жаберные щели раздувались и щекотали подбородок, пересыщенное кислородом сердце стучало как бешеное.       Посреди океана, на маленьком островке, было особенное место. Большая часть гранитного тела скрывалась под водой, оставив наверху отшлифованную волнами арку. Под ней, словно таинственное укрытие, спрятался сухой каменистый пятачок.       Ньют добрался до сводчатой стены, облокотился и залюбовался, как чешуя, впитав лучи заходящего солнца, из тусклой зелени превратилась в искрящееся золото. И это был не единственный подарок внешнего мира.       Поросшие мхом высокие валуны, словно молчаливые стражи, ревностно оберегали самые чудесные дары подводных глубин. Кроме хрупких жилищ погибших моллюсков Ньют перенёс сюда множество странных и необычных человеческих предметов.       Взять хотя бы штуку в виде плоского твёрдого овала. В нём всегда можно было увидеть своё отражение, как в морских волнах, только намного чётче. Так Ньют узнал, что глаза его не темны, подобно ночи, а волосы, обсохнув на ветру и солнце, могут поспорить с блеском ночного светила.       Больше всего завораживала непонятная яркая вещь. Похожая на прямую ветку, она раскладывалась полукругом, будто плавник огромной рыбины. Было в его сокровищнице и нечто напоминающее вторую кожу: легко мнущееся и самых разных расцветок. Люди крепят такие к своим кораблям, а ветер надувает их, словно тела огромных медуз.       Намного позже Старейшина клана рассказал, что вторая кожа называется одеждой, она согревает и не даёт людям погибнуть от холода.       — Так солнце греет воду, — пояснил Старейшина. — Но тебе не понять, потому что наша кожа не чувствительна к поцелуям дневного светила.       Оставалось верить и продолжать свой путь. Ведь Ньют был в том самом возрасте, когда приходилось самостоятельно познавать мир. Две человеческие жизни уходили на то, чтобы набраться опыта и вернуться назад к Матери. В конце путешествия самые сильные и ловкие сменяли постаревших защитников её жилища, умные да сообразительные могли заняться воспитанием молодняка, остальных, ничем не отличившихся, отсылали в логово морской Нежити. Если чешуя не получила боевых отметин, а на языке не вертелись интересные истории — быть такому русалу кормом.       Поначалу Ньют с радостью покинул морские пределы и устремился в объятия бескрайнего океана. Он плавал вместе с рыбой-мечом, любовался загадочным блеском глубоководных кальмаров, кувыркался с маленькими крылатыми рыбками, пытался повторить танец угря.       Ему нравилось резвиться с дельфинами. Они запросто принимали чужака в свои незамысловатые игры: катали на широких спинах, по очереди догоняли друг друга или плыли все вместе наперегонки.       Если повезёт, можно было встретить русалов из других кланов. Общаться запрещалось, но нет ничего дурного в том, чтобы наблюдать издалека. Обычно такие встречи превращались в молчаливую демонстрацию видовых отличий. Каждый придирчиво сравнивал длину хвоста и толщину перепонок между когтистыми пальцами.       А сколько вокруг вкусных водорослей! От волокнисто-кислых до сладковатых и сытных с нежными, тающими во рту жгутиками.       Вода везде разная: в родном море она цвета весеннего неба — прозрачно-голубая и мягкая. У самой поверхности, когда властвуют небесные светила, рыбий хоровод самых необыкновенных расцветок купается в лучах из серебра и золота. На глубине океана так темно, что приходится подключать особое зрение. В огромных бескрайних провалах не защищённую чешуей кожу щиплет соль, и передвигаться становится тяжело, будто хвост удерживает своей страшной пастью акула.       Несмотря на беззаботную жизнь и развлечения, Ньют всё чаще обращался к пугающим мыслям. Невыразимая тоска, зудящее, пробирающее до самых костей одиночество отравляло веселье. Всё больше он раздумывал о том, что ждёт его в доме Матери. Не желал он охранять её покой, да и нянчить братьев не хотелось. Ему всегда казалось, что он достоин чего-то большего, чем русалочий клан.       Поэтому вместо того, чтобы продолжать путешествие, он возвращался на излюбленный остров. Его манили люди, их китообразные корабли грезились наяву и во снах. И Большая Земля совсем рядом, стоит немного проплыть на север, а потом свернуть к заливу. Там кипит совсем иная жизнь. У людей два хвоста, которые называются ногами, и передвигаются они быстро, не замечая никаких неудобств.       Как-то раз, будучи совсем юным, Ньют отстал от русала-соглядатая и заблудился. Неизведанное море в то время чудилось ему бесконечным, хотелось всё-всё увидеть и познать. И вот он засмотрелся на пышнотелую медузу, чьи белоснежно-пенистые очертания зачаровывали необычной красотой.       Когда Ньют обнаружил, что группа молодняка куда-то подевалась, он не запаниковал, а поплыл наугад, но вместо того, чтобы догнать собратьев, вынырнул в оживлённых водах залива.       Первое, что поразило и одновременно испугало — огни. Много огней. Не слабо пульсирующие рыбки, освещающие путь тем, кто ещё не научился пользоваться особым зрением, а живые, пляшущие солнца на длинных толстых стеблях. Китообразные корабли тоже там были. Люди сновали по ним туда-сюда с какой-то поклажей. Резкие и пронзительные голоса — сильнее птичьего гомона — отражались от вод залива и звучали тревожной, грозной музыкой.       Люди не походили ни на одного морского обитателя, но именно поэтому были прекрасны. Хотелось разгадать смысл их передвижений, узнать, для чего они мастерят огромные неживые корабли. Понять, каково это иметь два хвоста.       Ещё пара биений сердца, и Ньют был готов поплыть к берегу. Русал-соглядатай вовремя его остановил и поведал, что люди боятся тех, кто отличается от них. Они считают обитателей морей чудовищами, наподобие многоногих спрутов. Оказаться в человеческих сетях намного хуже, чем попасть в челюсти акулы.       К счастью, Матерь позаботилась о безопасности и наделила своих детей ядовитой кожаной сумкой, что пряталась под языком. Перегрызть её означало превратиться в морскую пену и стать частью всего сущего. В плену так должен был поступить каждый русал.       Позже Ньют пытался расспросить о людях Старейшину. Раз в год, когда наступало весеннее равноденствие, русалы возвращались в родные края и делились новыми знаниями. Хвастались умением удирать от акул, показывали свежие рубцы на хвостах, преподносили в дар необычные по вкусу водоросли и, конечно же, рассказывали множество историй.       Братья так и поступали, но, когда приходил его черед, Ньют говорил о кораблях, сокровищах и человечьих ногах. Старейшина хмурил седые брови, плавники возмущённо вспахивали песчаное дно.       Лишь однажды Старейшина утолил неуёмное любопытство подопечного. Разогнав всех русалов, кроме Ньюта, он увлёк его к северному берегу соседнего континента. Ориентируясь по едва уловимому следу тёплого течения, они приплыли к затонувшему кораблю. Остов его глубоко засел в густом иле, края широкой пробоины облепили морские ежи, жёлто-синие рыбы танцевали вокруг другого продырявленного бока.       — Люди хуже акул, — начал Старейшина.       Его тонкие бескровные губы оставались недвижимы, тихий и печальный голос наставника прозвучал в голове. Так русалы общались в морях и океанах, над водой они перекликались музыкальным пением сродни шуму волн и дыханию ветра.       — Люди опасны, — сказал Старейшина, как будто сравнения со страшным врагом было недостаточно. — Они строят корабли не только чтобы ловить рыбу, но и для уничтожения друг друга. Некоторые сражаются за территорию, иные убивают себе подобных ради забавы.       — Может быть, люди заблудились? — спросил Ньют. — Возможно, им нужна наша помощь.       — Нет! — руки Старейшины скрестились на груди в оберегательном жесте. Ведь мощное сердце, расположенное слишком близко к тонкой коже — самое уязвимое место.       Испуг передался Ньюту. Чтобы не скопировать порыв Старейшины пришлось приложить усилие. Но никакие предостережения не могли переубедить его, что человеческие ноги прекрасны. А раз в людях есть красота, значит, и сами они не такие плохие существа. Доказать это можно историей.       — Мне случалось помогать птицам, — поделился Ньют.       Несколько зим подряд на скалистом острове обитали белобрюхие птицы: откладывали яйца и выращивали потомство. Однажды едва оперившийся птенец соскользнул с арки и свалился прямо на острые камни. Ньют подобрал маленький окровавленный комочек, погладил неестественно вывернутую шею и, услышав затихающий стук сердца, заплакал.       Едва первые слёзы упали на белый пушок, как птенец встрепенулся, шея чудесным образом вернула прежний изгиб. Так Ньют узнал, что русалы могут исцелять.       Выслушав рассказ, Старейшина покачал головой.       — Сущность людей не птичья, она схожа с морской Нежитью.       — Людям надо указать верный путь, — не унимался Ньют, пытаясь заглушить сомнения.       После того случая белобрюхие птицы больше не прилетали на остров. Родители отказались от птенца, и Ньюту самому пришлось добывать ему пищу. Он вкладывал в тонкий клюв мелкую рыбёшку до тех пор, пока спасенный белобрюхий комок не исчез вместе с остальными сородичами.       Невзирая на грозные знаки судьбы и наставления Старейшины, Ньют всё равно продолжал грезить о человеческих ногах и надеялся, что когда-нибудь сможет их заполучить. Да и всегда можно попросить о помощи. Легенды о всесильной морской Нежити передавались от одного поколения русалов другому.

***

      Объезжать лес по широкой просёлочной дороге было плохой идеей. Это стало понятно, когда на золотистом ковре пшеничных полей замелькали крестьянские обозы. Наступила пора жатвы, поэтому удивляться нечему. Несмотря на ледяной, не по-летнему пронизывающий ветер и низко нависающие тучи, зерно требовалось собрать в срок.       Томас перевёл лошадь на медленный шаг, поравнялся с лошадью Минхо и тихо спросил:       — Не следует ли нам свернуть в лес?       — Как скажете, мой принц, — отозвался Минхо.       Напыщенное обращение ничуть не смутило. Свита, хоть и держалась позади, но первостепенные обязанности вряд ли забыла. Сэр Бен и сэр Галли ещё до заката подробно изложат королю, как развлекается его сын.       Казалось бы, чего плохого в конной прогулке по окрестным владениям? На самом же деле созерцать леса и поля никак не входило в планы Томаса. Минхо, его верный и единственный друг, пообещал нечто получше, чем встречи с работящим людом.       Именно поэтому они выехали из королевского замка ещё до рассвета, причём без помпы и монарших знаков отличий. Серый дорожный плащ поверх шерстяного дублета, простые льняные бриджи да высокие сапоги из мягкой телячьей кожи — вот как по подсказке друга вырядился Томас. Никто не узнает в таком облачении принца.       Так же скромно оделся и Минхо, только ему пришлось спрятать лицо в складках капюшона. С его-то внешностью сойти за мелкопоместного землевладельца или гостя соседнего королевства вряд ли удалось бы, слишком он отличался от жителей континента. Раскосые миндалевидные глаза, высокие скулы и жёсткие смоляные волосы мгновенно выдавали в нём ненавистные черты сэнэмских захватчиков.       Свите тоже пришлось пойти на жертвы. Никаких латных доспехов высокородного рыцарского ордена, только кольчуга, и то спрятанная под стёганками. Вместо мечей — охотничьи кинжалы. Сэр Бен и сэр Галли, конечно, роптали, но приказа ослушаться не посмели. У них ещё будет шанс вволю отыграться, снабдив ежевечерний доклад какими-нибудь выдуманными подробностями.       Когда Минхо резко свернул в лес, а Томас устремился за ним следом, сопровождающие остановились посовещаться. Видимо, обсуждали, не стоит ли уговорить их вернуться в замок. К юго-западу от Стоунглейда было безопасно, но двух рыцарей для охраны единственного наследника всё равно маловато.       Местные землепашцы жаловались на промышляющих в лесах разбойников, на северных окраинах поговаривали об окопавшихся сэнэмских воинах, но в основном это были слухи да детские байки. За семь лет не успевших бежать на Южный континент перебили, а лихие люди охотились на кого побогаче.       Томас остановил лошадь и оглянулся. При свете дня, где нет полутеней чадящих факелов и неровных отблесков каминов, оба рыцаря напоминали крестьян — пастуха и пахаря. Сэр Бен, подставив унылую конопатую физиономию выглянувшему из-за туч солнцу, со скучающим видом слушал сэра Галли. А тот размахивал своими пудовыми кулачищами, пытался что-то доказать.       — Чего они ждут? — Минхо подъехал к Томасу и откинул с лица капюшон. — Но это нам на руку. Я разберусь.       Друг бодрым аллюром направил лошадь к свите. В седле Минхо держался по-королевски, с непринуждённой грацией удалого наездника, не то что рыцари. Сэр Галли громоздился на крепком приземистом скакуне, будто мешок с репой, сэр Бен постоянно сутулился и кренился в сторону.       Обменявшись с сэром Галли парой коротких фраз, Минхо быстро устремился обратно и, поравнявшись с Томасом, скомандовал:       — За мной!       Они понеслись умеренным галопом, а когда узкая лесная тропка скрылась за густой порослью можжевельника, перешли на быстрый шаг. Ориентироваться в лесу Томас не умел, поэтому полностью доверился чутью Минхо.       Охота была любимой забавой короля, куда он брал избранных и умелых людей, но вот наследный принц в их число не входил. Зато Минхо объездил каждый клочок Либраса, побывал в соседнем королевстве — Камерии, и был среди тех, кому посчастливилось загонять с королём оленей и стрелять в диких уток.       Иногда чудилось, что отец желал совсем иного сына, потому держался с ним так подчёркнуто отстранённо, но в то же время старался не упускать из виду, словно комнатную собачку. И с каждым годом невидимый ошейник затягивался туже.       Появилось больше обязанностей — от участия в королевских советах до приёма важных гостей или просителей, — а значит, меньше времени для развлечений, коих и так было не слишком много. А ещё приходилось учиться. Камерийский счетовод преподавал Томасу математику, придворный лекарь мучил наукой о человеческом теле, с выписанным из далёких северных островов учёным мужем он постигал премудрости географии и мореплавания.       Были еще уроки с лучшими фехтовальщиками королевства; раз в месяц леди Бренда, побочная сестра погибшей королевы, учила Томаса танцам и стихосложению. Но именно эти знания король считал лишними. По его мнению, монарха должны защищать рыцари, а плясать и сочинять стихи и вовсе не мужское занятие.       Размышления скрасили путь, поэтому однообразный зелёный ландшафт не успел наскучить. Дорога пошла под уклон, островерхие треугольные сосны начали редеть, среди сухого валежника проглянул песчаный берег Кровавого моря.       Томас резко велел лошади остановиться и нахмурился. Совсем не этого он ожидал. Ни купальни, ни крестьянок, весело резвящихся в одном исподнем. Погода, конечно, не радовала, но ведь Минхо обещал.       Томас спешился и уже приготовился наброситься на друга с обвинениями, но деловитость, с которой Минхо стреноживал свою лошадь, заставила повременить.       — Надо торопиться, — между делом проговорил Минхо. — Я сказал сэру Галли, что тебе приспичило по нужде. Он хоть и тупоголовый осёл, но рано или поздно догадается, что мы сбежали.       — А как же крестьянки? — спросил Томас, когда обе лошади надежно были опутаны верёвками. Как он ни старался, но обиженные интонации его выдали.       Минхо не ответил. Он сосредоточился на сухом буреломе, выискивая что-то среди покалеченных веток. Помогать ему Томас не торопился — скрестил руки на груди и нетерпеливо притоптывал ногой.       Эту вылазку он ждал целый месяц. Неутолённое любопытство растревожили россказни о случайно встреченных прелестницах. В темноте опочивальни тихий шёпот Минхо звучал особенно соблазнительно: «Они похожи на морских дев — бегают простоволосыми, мокрые рубашки липнут к телам, и можно всё-всё рассмотреть, а если сказать доброе слово, с готовностью поделятся теплом и лаской».       Но вот Минхо с победоносным видом вскинул кулак и, расчистив сор, указал Томасу на днище небольшой лодки.       — Рисковать ради каких-то простушек нет смысла, — пояснил он. — Пора тебе, мой друг, познать женщину.       Мрачное настроение мгновенно сменилось ликованием. План Минхо был дерзок, но того стоил. Они обогнут южное побережье по морю и попадут прямиком в портовый городок — Тишор. А там их ждут все увеселительные заведения Либраса.       После смерти жены король объявил бой пьянству и разврату, поэтому пивные вместе с борделями были высланы из столичного города на окраину. И по сей день в тавернах Стоунглейда не подавалось ничего крепче забродившего козьего молока.       Воодушевлённый предстоящим приключением, Томас помог поставить лодку на воду. К этому времени погода совсем испортилась. Тучи приобрели нездоровый синюшный оттенок, ледяной ветер гнал по волнам белые барашки и вышибал слезу.       Минхо сел за вёсла и заверил, что они успеют добраться до Тишора раньше, чем начнётся гроза. Томас поплотнее укутался в плащ и с комфортом устроился на скамье. Но усидеть на месте не было никаких сил, грудь распирала беспредельная радость: хотелось вскочить и плясать.       Сегодня он познает недоступные ранее вещи — вино и женщину. А тот постыдный неуклюжий опыт растает в памяти, словно прошлогодний снег. Ведь всё, что он успел попробовать — это невинные поцелуи со служанками, из тех неболтливых девиц, которых отбирал для него Минхо. На большее можно было не рассчитывать: даже бесстыдниц пугал гнев короля.       — Главное, не вспоминай о невесте, и всё у тебя получится, — подмигнул ему Минхо.       Улыбка тут же увяла. Заносчивая камерийская леди оскорбила его, не явившись на празднование именин. А ведь сколько они с Минхо строили планов; подготовили изысканные подарки и придумали отличный повод, чтобы можно было невзначай уединиться с благородной невестой.       Все фантазии пресёк гонец. Он явился накануне и доложил, что принцесса Тереза захворала и не сможет лично поздравить жениха.       — Ничего, уже через год оседлаешь эту кобылку, — сказал Минхо. — Хотя сдаётся мне, к тому времени леди Тереза будет подобна перезрелой груше.       Сравнение пришлось Томасу по вкусу. Он рассмеялся, а Минхо продолжил:       — Неспроста её выдают замуж так поздно. В этом возрасте у моей сестры было уже трое детей…       Спохватившись, Минхо умолк. Он вцепился в ручки вёсел и, низко опустив голову, сосредоточился на гребле. Словно в насмешку, они огибали тот самый мыс, где семь лет назад высадился один из отрядов сэнэмских захватчиков.       Томас невольно поёжился. Ему показалось, что стало ещё холоднее. Или, может, это место так на него действует? Ведь где-то там, под кронами вековых сосен, были убиты его мать и двое младших братьев. Ни тел, ни похорон Томас так и не увидел, но всегда представлял, как захватчики расправились с его семьёй.       Вот по лесной тропинке неспешно идёт прекрасная темноволосая женщина. Она держит двоих детей за ладошки, но хворые трёхлетки изо всех сил упираются. Мать упорно ведёт их вперёд, к целебному морскому воздуху, который совсем скоро пропитается кровью. Отступать поздно, ведь именно из-за детей пришлось остаться дома, пока благородный супруг и старший сын гостят в соседнем королевстве. Замыкают шествие придворные дамы и слуги, нагруженные снедью для пикника.       Успела ли королевская процессия дойти до мыса, Томас в своём кошмаре не видел, но отчётливо представлял, как плетёные корзинки наполнились отрезанными головами и конечностями — жуткой традицией захватчиков, по которой врага надо не просто убить, а лишить возможности вновь переродиться в других жизнях.       Все ожесточённые битвы Томас пропустил, отсидевшись в камерийских предгорьях. А когда через месяц вернулся домой, вместо матери и братьев его встретил угрюмый неразговорчивый отец и запуганный сэнэмский принц — заложник, благодаря которому решился исход войны. Чтобы подружиться с Минхо, понадобился целый год — много терпения и настойчивость.       — Томас, — несмело позвал Минхо. — Мы почти на месте.       Впереди простирался залив Последней Надежды. Ряд пришвартованных боевых каравелл — трёхмачтовых и величественных, поражал своей несокрушимой мощью. У ближнего причала моряки разгружали приплывшее из северных земель громоздкое торговое судно.       Вид ни на секунду не утихающей портовой жизни вернул Томасу хорошее расположение духа. Ему захотелось сказать Минхо что-то приободряющее, но в этот момент прогремел первый раскат грома.       Яростный порыв ветра оживил морскую гладь, волны вздыбились и отбросили лодку в противоположную от берега сторону. Дождь обрушился, словно глухая непроницаемая стена, и забарабанил тугими тяжёлыми каплями.       Минхо ещё пытался грести к порту, но очередная волна вырвала вёсла из его рук и поглотила в тёмных водах. Томас судорожно цеплялся за борт, но качка оказалась такой силы, что вскоре он ничком повалился на деревянное днище.       Держась одной рукой за правый борт, Минхо встряхнул Томаса и, стараясь перекричать ревущий ветер, воскликнул:       — Надо прыгать! Сними все, что может утянуть на дно, и прыгай.       Он кое-как расстегнул плащ и принялся расшнуровывать дублет.       Томас последовал его примеру, но закоченевшие пальцы слушались плохо, а устрашающая качка только усиливала страх. Взбесившиеся воды Кровавого моря сулили смерть. Тот, кто плавал в тёплой неглубокой речке, не сможет выжить в рокочущей пасти шторма.       — Томас! — прокричал Минхо, но отчаянный призыв заглушил ветер.       Море поднялось, словно горбатая спина огромного чудовища, гигантской волной перехлестнула за борт. Давящая со всех сторон сила выдернула Томаса из лодки, понесла за собой, будто крошечную песчинку.       Вода была везде. Она комом забилась в горле, сдавила грудь и обжигала легкие. И тогда на помощь пришла спасительная тьма. Окутала колючим покрывалом и сомкнула на сердце ледяные пальцы.