Тень короля

Сумерки уже опустились на людское поселение, когда нанятый в Синих горах кузнец, наконец, закончил работу. Понимая, как опасны нынче ночные переходы, он решил провести темное время в харчевне. Вот уже много лет его народ не знал другой жизни, а как счастливо потомки Дурина жили раньше, до того, как величайшее из бедствий — Смауг Ужасный — напал и разрушил Эребор, их родину. С того времени прошло много лет, но боль потери не покидала гномов, в особенности их узбада — Торина Дубощита. Боль, гнев и стыд, что он не в силах что-либо изменить, душили признанного вождя гномов настолько, что, даже найдя для своего народа новый дом в Синих горах, Торин не мог найти себе покоя и часто покидал поселение, работая в людских домах, как простой кузнец, как самый обычный гном. Так он пытался искупить вину предков, потерявших древние залы. Но имел ли он право на обычную жизнь? Имел ли он право прятаться? Тень долга всегда висела над ним, подобно мечу, который в любой момент мог опуститься на его шею. Угрюмо сидел в самом углу харчевни узбад исчезнувшего королевства, мрачно сверкали его суровые голубые глаза, когда он прикладывался к кружке дешевого пива. Люди вокруг него веселились, не омрачая своего существования думами о целом народе. Для них все было просто: прошел день, есть еда, одежда и крыша над головой. Ну и замечательно! Большего им было не нужно. Иное дело Торин: он твердо вознамерился когда-нибудь вернуть гномам утраченную родину. Вот только как? Размышления Дубощита были прерваны неожиданно подсевшим к нему человеком. Гном с удивлением поднял глаза на чужака, нарушившего его уединение. То, что незнакомец был чужаком, было видно по одежде и по тому, как тот держался. Но что ему могло понадобиться в этой дыре? Торину не было никакого дела до того, что творится вокруг, он был недоволен этим неожиданным вторжением и горделиво поднялся, чтобы направиться в отведенную ему комнату. — Приветствую тебя, Торин Дубощит, — остановил его человек и улыбнулся. Его улыбка могла бы показаться доброжелательной, если бы не холодные, совершенно непроницаемые глаза. — Я полагаю, мы не знакомы, — грубовато отозвался гном, гадая, откуда его нежеланному собеседнику известно его имя. — У тебя манеры твоего деда, — назойливый человек никак не желал признавать, что разговор окончен. — Я знал Трора, когда тот правил под Горой. Торин остановился и еще раз внимательно пригляделся к незнакомцу. Это был статный старец в белом одеянии с длинными, такими же белыми волосами. Лишь глаза, непроницаемые и холодные, подобно двум скованным льдом темным озерам, выделялись на его остром лице. Глаза проницательные, но какие-то мертвые. — Кто ты? — сурово спросил узбад. — Сядь, — мягко проговорил старец, и Торин, несколько мгновений назад не желавший с кем-либо вести беседу и готовый отправиться на боковую, чтобы с первым лучом солнца вернуться в Синие горы, неожиданно для себя плюхнулся обратно на скамейку. Старик снова доброжелательно улыбнулся. — Как тяжело видеть наследника величайшего из родов гномов, пьющего дешевое пиво, — скажи ему эти слова кто-нибудь другой, Торин давно бы уже схватился за оружие, но сейчас он словно окаменел. Голос старца завораживал. Слова не доходили до разума гнома, но вот голос… Дубощит помотал головой, пытаясь скинуть наваждение, но он так устал за сегодняшний день, так похожий на предыдущий, и на завтрашний… и на множество других дней… — Кто ты? — уже слабо прохрипел он. — Лучше выпей эля, друг мой, — продолжал между тем старец, все также холодно улыбаясь. Торин механически отхлебнул из протянутой ему кружки. А незнакомец продолжал что-то говорить. Слов Дубощит не запомнил, но голос навевал на него дрему. Узбад резко вскочил на ноги, желая одного — убраться подальше от странного старика, но ноги подвели его, и гном тяжело рухнул на скамейку, привалившись к стене. Последнее, что он помнил, прежде чем его окончательно накрыла тьма, — это доброжелательную улыбку опоившего его старца и его холодные проницательные глаза…

***

Саруман Белый уже не в первый раз обращал свои помыслы к Одинокой горе и драконе, что угнездился в ее недрах. Саруманом Мудрым называли его, Мудрейшим из Мудрых, и не напрасно он был избран главой Белого совета. Множество людских жизней было потрачено им, чтобы разгадать повадки давно поверженного Врага, годами копил он величайшие древние знания, всегда желая большего и никогда не удовлетворяясь достигнутым. Признание другими его мудрости возвеличило его, но, в конечном итоге, оно же его и погубило. Саруман Белый возжелал власти, как это происходило с многими ему подобными. Все, кто обладает знанием, рано или поздно начинает стремиться к власти. И Саруман не был исключением. Когда-то Илуватар послал пятерых истари хранить Средиземье и служить ему во благо. Но Саруман с годами захотел служить лишь себе одному. И порабощать свободные народы эльфов, людей и гномов. Риск того, что Торин Дубощит однажды поведет отряд гномов к Одинокой горе, чтобы выкурить из нее дракона, мог помешать его грандиозным и воистину великим планам. Вот почему важно, чтобы гномам никогда не пришло в голову отправиться в долгий и опасный путь, чтобы вернуть себе Эребор. А для этого нужно лишить их того, кто в будущем их поведет. Так было предсказано в древних книгах Премудрости, но он, Саруман, вмешается в ход предрешенных событий, у него для этого достаточно власти и… мудрости. Маг небрежно снял с шеи гнома золотую цепь с единственным белым камнем — символом узбада и повертел его в руках. Коварный разум подбросил Саруману хитрый план, такой, что даже самый прозорливый из истари — Гендальф Серый — не сможет ничего понять. Мудрейший из Мудрых расхохотался, скрипучий был смех, точно карканье воронов над падалью. Ничто не может противостоять хитроумной мудрости Сарумана Белого, даже прозорливость и козни этого жалкого Гендальфа Серого. Тот мог бы быть великим, как и Саруман, но Гендальф избрал для себя иной путь. Что ж, тем лучше. Саруман не намерен делиться властью, когда мир изменится.

***

Рассвет коснулся мягкими лучами солнца склонов Синих гор. Многие их обитатели еще спали, но к одной из них сон не шел. Женское сердце чувствовало беду, и Дис, сестра Торина, вот уже третий день изводила себя, волнуясь и переживая за узбада. Брат никогда не покидал селение надолго и должен был вернуться самое позднее — три дня назад. Обеспокоенная исчезновением родича принцесса послала несколько отрядов на поиски и теперь не находила себе места, дожидаясь вестей. Но рассвет и новости, что он принес, не принесли покоя ее сердцу. — Принцесса… Дис резко оглянулась и посмотрела в упор на вошедшего в ее покои гнома. Даже взволнованная, если не сказать испуганная, она умудрялась быть величественной и дикой, как и род, к которому она принадлежала. Опечаленное лицо вестника заставило сестринское сердце похолодеть, но, когда Дис заговорила, ее голос звучал повелительно и властно: — Двалин, какие новости? Вы выяснили причину, задержавшую Торина? — Принцесса… — снова промямлил Двалин, и она с ужасом заметила, как с глаз бывалого воина скатилась слеза. Никогда еще Дис не доводилось видеть плачущего Двалина, и это могло означать лишь одно. Невысказанная весть обескуражила ее, и на миг принцесса отшатнулась, но затем снова выпрямилась. Ее голос звучал, как лед. — Как это случилось? Двалин опустил голову и что-то невнятно пробормотал. — Как это случилось?! — уже громче повторила Дис, теряя остатки самообладания. Слишком многое на нее навалилось в последнее время. — Мы нашли в горах сожженное тело гнома, принцесса, — Двалин нашел себе силы заглянуть в ее голубые глаза, в его глаза. — Огонь настолько изуродовал тело, что опознать его не получилось бы, если бы не медальон, оставшийся висеть на его шее. Дис тяжело опустилась в кресло, испустив протяжный полный скорби стон. — Мы принесли останки Торина сюда, — тихо, словно мертвец, проговорил Двалин. — С твоего позволения мы их оплачем. Дис повернула к нему голову и поднялась. — Я должна увидеть его. — Принцесса, это ужасное зрелище. Голубые глаза Торина, нет, Дис, грозно сверкнули. — Не говори мне об ужасах смерти, Двалин, — прорычала она так, словно и не была женщиной. — Я уже видела пламя, видела, что оно творит. Я должна увидеть его. Голубые глаза схлестнулись с зелеными, и Двалин понял, что придется уступить. Дис не маленькая девочка и сможет вынести то, что откроется ее взору. В конце концов, она уже теряла близких. Но гном ведь просто хотел уберечь ее, а Дис не нужна была ничья защита. Двалин кивнул, и вместе они направились в тронный зал. Возле того, что, как думали гномы, было когда-то Торином Дубощитом, уже собралась толпа, но она расступилась, давая дорогу своей принцессе. Дис опустилась рядом с телом на колени и положила руку на грудь погибшему. — Я знала, что ты никогда добровольно не покинешь нас надолго, — прошептала она, пытаясь сдержать слезы. Она не заплачет, не здесь и не сейчас на глазах у своего народа. — Но теперь ты покинул нас навсегда, брат. — Мама, — она вздрогнула, услышав голос старшего из своих сыновей, и повернулась к нему. — Подойди сюда, Фили, — Дис выдавила из себя нервную улыбку, а когда мальчик приблизился, сняла с шеи сожженного мертвеца золотую цепь своего брата и надела на шею сыну. Тот с удивлением посмотрел на мать, затем на то, что было когда-то гномом. Страшная догадка промелькнула в его голубых глазах, догадка, которую еще не смел принимать детский разум. — Мама? Но это… это ведь принадлежало Торину… — Теперь наше родовое украшение принадлежит тебе, — прошептала мать и, сорвавшись, заплакала.

***

— Дис, — уже после похорон и плача по Торину к ней приблизился Балин. — Что нам теперь делать? — О чем ты? — жестко, но отстранено спросила гномка. — Я понимаю, сейчас не лучшее время об этом говорить, — Балин украдкой поглядывал на сестру и дочь королей. Дис глубоко вздохнула и повернулась к старику. Он прав, сейчас не время, но рассуждая так, можно вообще не дождаться нужного времени. — Что ты хотел сказать, Балин? Пожилой гном набрал в грудь побольше воздуха прежде чем ответить и резко выдохнул: — Дис, Фили еще мал, чтобы править гномами. Глаза матери начали загораться бешенством. Что задумал Балин? — Но он старший муж в семье Дурина! Кому как не ему править нами? — Фили — ребенок, — болезненно поморщившись, повторил Балин. — Хорошо, — вздохнула Дис, примиряясь, — я буду править в Синих горах до совершеннолетия своего сына в качестве регента. — Женщина-узбад? — покачал головой Балин. — Гномам это может не понравиться. — Чем же женщина хуже мужчины? — голосе Дис слышались слезы отчаяния, злости и бессилия. — Разве женщины меньше работали, меньше страдали, когда наш народ лишился всего? Разве женщины не заслуживают уважения? — Все это так, но… Дис провела пальцем по острию огромной секиры, оставшейся ей от мужа, и мрачно посмотрела на Балина. — Наш народ всегда следовал за потомками старшего рода, и ничто этого не изменит, — она вскинула голову и грубо бросила: — А, если кто-то считает иначе, — секира со звоном опустилась на каменный пол, — я напомню ему об этом. Балин с молчаливым изумлением уже по-новому взглянул на сестру покойного узбада. Как же похожа она на Торина! И главное, родилась женщиной явно по ошибке или чьей-то дурной шутке. Суровые мрачные глаза были глазами воина, а горделивая осанка — статью узбада. Дис внимательно посмотрела на пожилого гнома и позволила себе едва заметную улыбку — даже это роднило ее с Ториным. — Но мне потребуется твоя поддержка, Балин, — проговорила она. — Твоя и твоего брата. Поможешь ли ты потомкам Дурина сохранить то немногое, что нам осталось после дракона? Балин вспомнил тот далекий день, когда понял, что Торин Дубощит его вождь и король, тогда вовсю гремела битва, но Торин смог сплотить их, и все вместе гномы сумели отбросить орков в тот раз. Увидит ли он вождя в его сестре? Балин долго молчал, пытаясь понять, как быть дальше. Дис тоже молчала, но и не уходила, дожидаясь ответа. Голубые глаза горели мрачным и суровым огнем, руку она положила на рукоять своей секиры. Дис была не просто женщиной, и только что она доказала это. Дис была женщиной из старшего рода Длиннобородых. — Я твой, ваше величество, — проговорил, наконец, Балин и поклонился.