Глаза пустоты

Сумерки сгущались, и Ами, хрупкая и утонченная, стояла у окна, позволяя ночной прохладе окутать ее, словно бесшумное дыхание забытого прошлого. Она стояла, невероятно уставшая и при этом невероятно настороженная — почти сливаясь с тенью. Ее силуэт в этом приглушённом свете казался обрамленным бледной, мерцающей аурой. Казалось, что Ами будто бы могла унести легкая волна этого холода. В этот раз, далеко не первый и не последний, сама ночь говорила с ней; ветром вплетала ей в отросшие до плеч волосы свои тайны, проникала своей тишиной в ее сердце, нашептывая то, что оставалось с ней каждый раз, когда она ложилась спать и открывала утром глаза. Тайны, которые, казалось, знала лишь она, как единственный их носитель, и которые растворялись при свете дня, оставляя лишь тонкий налёт горечи. Ами часто ловила себя на мысли, что видит его. Сначала где-то на периферии, в толпе или в отражении озера, в зеркале и в тусклых витринах, застывших в полумраке улиц. На мгновение ей казалось, что его фигура мелькает то здесь, то там — его спокойный, насмешливый взгляд и чуть приподнятая в этой неизменной насмешке бровь — преследовали ее, как будто он никогда и не… уходил. Он был то ли видением, то ли самой ее болью, облекшейся в кого-то, кто так долго — жизнь за жизнью, перерождение за перерождением, тысячелетие за тысячелетием и эра за эрой — жил в ее сердце. Но стоило Ами моргнуть, и образ исчезал, растворяясь в безмолвной пустоте, оставляя ее одну, как оставлял каждый раз, даже если она находилась в толпе — среди сотен и сотен людей. Она пыталась убедить себя, что это лишь игра тени и света, лишь случайные блики на стекле. Случайные отблески дождя. Но уж кому, как не ей, повелительнице водной стихии, так и не сбывшейся властительнице теперь уже мертвого, безмолвного Меркурия, было знать, как легко вода обманывает и… …как беспощадно она бывает правдива. И эта тысячелетняя, многовековая, глубокая мудрость внутри нее знала, что все это не случайно. Эти образы были слишком реальны и слишком эфемерны, появлялись и исчезали с той же внезапностью, с какой приходили, оставляя ее один на один с невыносимо сладкой ложью. Насмешливые глаза, приглушенная тень полуулыбки — видение, которое одновременно утешало ее и разрывало изнутри, будто рана, которая всегда кровоточит, но не болит. Всплывающий силуэт — то ли наяву, то ли в каком-то диком сне — словно был призраком её собственной слабости, упрёком, который невозможно забыть. И манифестом ее невыразимой тоски, отчаянного сожаления, которое лежало тяжёлым, неснимаемым грузом на сердце. Он был и ее болью, и ее утешением.  Сегодня было не иначе. Она закрыла глаза, думая, что сможет сбросить с себя это видение, но когда открыла их снова, он был там — стоял, чуть в стороне, его взгляд спокойно скользил по ней, и она почувствовала, как ледяной озноб проник в ее сердце. Зойсайт стоял так, как всегда стоял бы рядом, будь он… жив, — спокойный и издевательски невозмутимый, когда дело было серьезно. Его полуулыбка была все так же горячо насмешлива, но во взгляде его было что-то, что Ами не могла различить. Этот слабый отблеск, что светился у него в глазах, был похож на сожаление и на то, как смотрят обычно люди на тех, за кого готовы отдать жизнь. Она знала, что он ничего не скажет. Потому что не мог. За гранью того мира — молчание. Только молчание и тени, такие же мимолетные, как его образ. Что бы это ни было — сожаление по несбывшемуся или отблеск ее воспоминаний, — он был заключен в вечную тишину, о которой Ами, бывшей наследнице Меркурия, богомудрой Амалии, не дано было услышать и которую не дано было познать. Она только ощущала ее — как что-то тягучее и неизбывное, всегда рядом и всегда далекое. Сердце под ребрами пропустило удар, и, не выдержав, Ами отвернулась. Как всегда, стоило ей моргнуть, и Зойсайт исчез, оставив после себя холод и горечь. Она знала, что он не вернется. Знала, что этот силуэт — всего лишь отголосок ее памяти, остаток от невыносимо долгой и мучительной тоски по тому, что было дороже жизни; — Зачем ты приходишь? — шепнула она в пустоту. Ответом ей была тишина.