II
4 января 2017 г., 19:23
Юри вернулся в Японию разбитый и подавленный. Возвращаться к семье не хотелось. Вернее, не хотелось, чтобы они расспрашивали о чем-то, вновь утешали. Не хотелось никого видеть, не хотелось… просто не хотелось. Ничего.
Омега шмыгнул носом от холода и спрятал лицо в большом шарфе. Он не мог перестать вспоминать тот роковой день. День, когда вся его жизнь порушилась. Юри не видел Виктора с тех пор. Он почему-то не особенно светился в социальных сетях. На какое-то время пропал и Плисецкий. Впрочем, об этом омега тоже узнал далеко не сразу.
Тогда он вернулся в гостиницу один, без тренера. Ему было больно и плохо, а голова совсем не соображала. Он просто упал на кровать и закрыл глаза, открыв их уже в следующем дне. Без сновидений, без долгих минут раздумий. Наверное, так было даже лучше. Стоило просто дождаться окончания течки, прийти в себя, прибраться в собственных мыслях. И ему это удалось, по крайней мере, так думал Юри до возвращения домой.
Сейчас, стоя на пороге Ю-топии, он не знал, что сказать. В голове было пусто. Притвориться, что настроение хорошее или просто извиниться и уйти в свою комнату?
— Юри? Это ты?! — вдруг раздалось над головой.
Омега поднял голову и встретился с удивленным лицом старшей сестры. Она была все такой же: проколотые уши, ободок, собирающий непослушные волосы, слишком большая рабочая одежда.
— Мари, — произнес тихо юноша и вздохнул, опустив голову. — Я вернулся.
Плечи девушки расслабились, и она улыбнулась, а затем весело заключила в объятиях младшего брата. Правильно. Слова лишние.
— Мы уж потеряли тебя! И где ты только умудрился так долго пропадать?! — Мари втянула брата в холл и стряхнула с шапки снег. — Мама, папа! Юри вернулся!
Омега снял обувь и вновь почувствовал себя ничтожным. Возвращаться в Хасецу без награды оказалось больно. Сердце наполнилось виной, и хотелось куда-то спрятаться от нее, убежать.
— Мари, я… я хочу отдохнуть, — шепнул Юри и прошмыгнул прочь, в свою комнату.
Он еще не был готов лицом к лицу встретиться с отцом и матерью. Они всегда поддержат — это юноша знал точно. Однако именно эта поддержка ему сейчас не нужна. Он нуждается лишь в тишине, потому что устал в каждом шорохе слышать насмешку.
Комната встретила приятным мраком, застарелой пылью и домашним уютом. Такого не найдешь даже в лучших отелях. Все было на своих местах. Родители старались не заходить в эту комнату во время отсутствия ее владельца. Лишь мать перед приездом сына сметала пыль и открывала окна, чтобы впустить свежий воздух.
Но было еще кое-что. Кое-что, чего видеть Юри сейчас не хотел. Плакаты, фотографии, распечатки — все это кричало о Викторе. Омега скинул вещи, плюхнулся на кровать, поднимая тучку пыли, и отвернулся к окну. Сейчас он слишком устал чтобы думать об этом, чтобы видеть фотографии альфы, мешающиеся с воспоминаниями.
Неожиданный стук в дверь заставил вздрогнуть, но омега уже знал, кто был его гостем.
— Прости, мам, — повторил Юри ту же фразу.
Он не хотел оборачиваться и видеть это всегда светлое и доброе лицо. Эта женщина поддерживала его, подбадривала. Она была хорошим человеком. И такой сын, наверное, не достоин ее.
— Юри, — голос у Хироко был нежный. Юри понял, что очень скучал по нему. По этой нежности и заботе. Сейчас мать не жалела. Она просто была рада возвращению сына.
— Я должен рассказать кое-что…
Перед тем, как сказать это, юноша был полон уверенности: лучше сразу открыть правду матери. Она поддержит, она не посмеется. Однако стоило первым словам слететь с уст, как вся эта уверенность испарилась. Что вообще можно сказать? Как оправдать себя и не обвинить Виктора? И стоит ли вообще выгораживать его перед матерью?
Хироко села на край постели и положила руку на чужое плечо. От этого стало еще больнее на душе. Но мать не сожалела, она поддерживала, а эти понятия в корне разные.
— Я… я был с альфой, — сказать это оказалось труднее, чем казалось. Горло тут же сдавило, будто в спазме.
Рука мамы вздрогнула, но затем женщина вздохнула и, наверное, улыбнулась. У Юри все внутри сжималось от страха. Он сказал это. Он поделился своим позором.
— Тебе уже двадцать четыре, милый. Когда-нибудь это должно было случиться, — произнесла как-то удивительно заботливо мать. — Так что, мне можно ждать внуков?
Юри вздрогнул и, обернувшись, тут же сел на кровати, виновато опустив голову. Он думал об этом уже не раз, но, когда мысли заходили слишком далеко, трусливо останавливался.
— Я еще не знаю, — смущенно произнес он.
— Мне важно знать лишь одно: ты сам… хотел этого? — Хироко остановила посерьезневший вдруг взгляд на макушке сына и повернулась к нему всем корпусом.
Омега залился краской. Трудно сказать, что он хотел этого, однако нельзя сказать, что и не хотел. Во всяком случае, он не отпирался и не пытался вырваться. Значит, это можно считать добровольным единением? Из-за всплывающих воспоминаний разговор показался Юри крайне смущающим.
— Да… наверное.
— Хорошо, — женщина улыбнулась и потрепала сына по волосам, совсем как в детстве. — Что ж, мы будем рады принять его в нашем доме, когда ты будешь готов. А сейчас, Юри, тебе нужно отдохнуть. И поужинать.
Юри неловко улыбнулся и кивнул. На душе стало чуть легче. Хироко была прекрасной матерью. Иногда даже слишком…
***
Холодало. Зима уже кончилась, но погода оставалась по-прежнему холодной. Снежинки, словно вата, ложились вокруг и вынуждали каждое утро вставать чуть раньше обычного. Но Юри это нравилось. Утренняя тишина приносила душевное успокоение на весь грядущий день. Именно тогда омега и научился спокойно смотреть на произошедшее во время последних своих соревнований. Юри стоял с небольшой, но длинной лопатой на крыльце позади дома, смотрел на медленно падающий снег и видел в этой белоснежной картине свой чистый лист. Можно начать все сначала. Не в фигурном катании, может быть, но в чем-нибудь другом. Почему бы просто не остаться в Хасецу? Продолжить семейное дело… Эта мирная жизнь притягивала и манила, но Юри отчего-то думал, что не сможет остаться в Ю-топии надолго. Воспоминания и собственное бессилие сожрут его, раздавят, уничтожат. А что будет, если он все-таки носит ребенка? Ребенка от Виктора. Юри поежился и опустил глаза на свой живот. Он изрядно пополнел за проведенное в Хасецу время. Может ли это что-то значить? Нет, стоит дождаться хотя бы дней течки. Тогда можно будет узнать наверняка. Тогда можно будет начинать паниковать. Из дома послышались возгласы только что приехавшей Минако, и юноша вновь вспомнил про уборку снега. Нет, не стоит сейчас загонять себя в угол. Еще ничего не известно. Да и так уж ли плохо сейчас забеременеть? Он ведь не собирается возвращаться в спорт. — Юри! — девушка сбила с ног и повалила прямо в кучу снега. — Ах ты маленький трусишка! Смотри, как потолстел! Смущенный омега пытался всеми силами выбраться из этих удушающих и слишком неловких объятий. За воротник попал снег, и по всему телу прокатились мурашки. Она, хореограф, была полна решимости. Это сразу бросалось в глаза. Горящий взгляд, бодрая улыбка… Она все еще верила, что Кацуки вновь вернется на лед. — Ты стал совсем пухлым! — недовольно покачала головой девушка. — Вот что! Я подготовлю тебя к следующим соревнованиям! Но для начала — диета! — Минако, я не… не хочу сейчас возвращаться, — сдавленно произнес Юри и, вывернувшись из цепких рук, отошел на несколько шагов. Руки сами вернулись к древку лопаты. Нужно было чем-то занять себя во время этого разговора, и неубранный снег — лучшее решение. — Поражение - не повод сдаваться, — более серьезно сказала Минако. — Ты не можешь просто так растратить свои навыки, отказавшись от всего. Катайся, пока есть возможность! — Я еще не готов говорить об этом сейчас. Не готов, потому что все мысли о фигурном катании приводят к Виктору Никифорову: его холодным нежным рукам, лазоревым глазам и серебристым волосам. О, как он был нежен, когда начинал! Как бережно касались холодные пальцы чужого тела! Когда все пошло не так? Когда Виктор понял, что его партнер оказался девственником, когда понял, что сделал больно? Девушка положила руку на плечо и вырвала из омута мыслей. Голова вдруг снова закружилась, но омега сумел взять себя в руки и даже не пошатнулся. — Юри, ты всегда можешь прийти ко мне за помощью. Всегда! — Минако улыбнулась и снова заключила в объятия. На этот раз — бережные. — Ты составишь мне компанию за завтраком? — Я уже завтракал. Это было ложью, но заводить разговоры Юри сейчас не хотелось. Он все еще был подавлен, а потому любое напоминание о фигурном катании или Викторе Никифорове оставляло в душе очередную зарубку. Он должен прекратить думать об этом. Хотя бы сейчас. Отдохнуть, чтобы быть готовым спокойно рассуждать обо всем произошедшем. Сколько нужно времени, чтобы избавиться от этого навязчивого «смеха» рук? Сколько нужно времени, чтобы забыть холодные ладони Виктора? Как же так вышло, что все несчастья свалились на голову в один день? А была ли вообще та близость несчастьем? Юри выронил лопату и устало выдохнул. Пальцы совсем окоченели — пора идти в дом.***
Время шло. Последние зимние гостинцы давно прекратились. Запоздалая весна, наконец, одарила жителей Хасецу теплом и расцветающей природой. Эта пора была одной из самых красивых в Японии. Скоро зацветет сакура, и посетителей в Ю-топии станет чуть меньше. Это один из самых прекрасных периодов года. Короткий, но именно поэтому ценный. Юри лежал на кровати в своей комнате и смотрел на пасмурное небо. Не было больше на стенах старых плакатов, исчезли все напоминания о фигурном катании. Омега даже в социальные сети перестал заглядывать. Пчихит и многие знакомые не прекращали писать с бесконечными просьбами вернуться. А он не мог вернуться. Он твердо решил для себя: с фигурным катанием покончено. Теперь это было взвешенное и обдуманное решение, и Юри его не изменит. По крайней мере, если продолжит оставаться в таком настроении. Что-то подсказывало, что скоро дорожка жизни может свернуть в неожиданную сторону — к неизвестной тропке. Омега положил ладонь на живот и вновь отстраненно подумал, что течка должна была давно закончиться, а она все не начиналась. Стоит ли начинать беспокоиться? Или осталась еще надежда на обыкновенную задержку? Но такой большой задержки не было даже тогда, когда он принимал необходимые на многих соревнованиях подавители запаха и витамины. Юри перевернулся на бок и коснулся рукой щеки. Так сделал Виктор в их первую и, наверное, единственную встречу. Только руки у альфы были холодными и какими-то более нежными. Все внутри вновь сжалось. Если он все же носит ребенка, как сказать об этом семье? И стоит ли вообще говорить? Не проще ли уехать? Юри спрятал лицо в подушку. Нужно ли говорить о беременности Виктору? Что вообще тогда произошло? Изнасилование? Попытка утешить? Случайность? Омега терялся в догадках. Лицо Никифорова словно ничего не выражало. Он надел маску вежливости и нежности, но настоящих своих эмоций не показал. Могла ли эта близость быть всего лишь насмешкой? Наказанием за проигрыш? Юри ничего не понимал, а потому становилось только страшнее. Неизвестность — вот что пугало больше всего. Если он носит ребенка, то встать на коньки в ближайший год не сможет… А стоит ли думать о фигурном катании вообще, если уже решил, что откажешься от профессионального спорта?***
Он узнал об этом, когда зацвела сакура. Это испугало его больше, чем думалось сначала. Никакой ошибки быть не могло — Юри носит ребенка. Юноша сидел на уличной скамейке под раскидистыми ветвями одинокой сакуры и в ужасе прикрывал ладонью губы. В другой руке покоился слегка измятый лист с положительным результатом анализов. Сердце билось подстреленной птицей, и Юри не замечал ничего вокруг. Теперь его не волновали ни сакуры, ни фигурное катание. Все, о чем он мог думать, — Виктор. Этот практически незнакомый человек изменил его жизнь так неожиданно и быстро, что все казалось бы сном, если не беременность. Что делать теперь? Нельзя оставлять ребенка без отца, однако Виктор был совсем незнаком омеге. Все в нем было тайной: его жизнь, его эмоции, его чувства и характер. Хотелось думать о кумире как о благородном и добром человеке, но Юри уже не мог. Тот случай в общественном туалете переменил все, и Виктор стал еще более загадочным, чем раньше. Юноша боялся, что этот человек может оказаться совсем не таким хорошим, как хотелось его представлять. Не лучше ли тогда повременить с объявлением отцовства? Следует ли съездить в Россию и хотя бы познакомиться с Никифоровым? Это было самым верным решением — просто узнать ближе, понять. Но Юри еще не был готов. Он боялся ехать один в незнакомую страну, он боялся вновь увидеть Виктора. Да и его появление могло быть неверно понято. Щеки стали влажными, и Юри понял, что плачет. Глупо, по-детски. Так не должны плакать мужчины. Так не должны плакать спортсмены. Отчего-то казалось, что все, что так долго и бережно строилось, было разрушено. Всего лишь холодными руками и нежной улыбкой. Юри спрятал лицо в ладонях и всхлипнул. Нельзя было сдержать слез. Раньше он мог, сейчас — нет. Что делать теперь? Омега был в растерянности. Должен ли он сказать об этом матери? Наверное, стоило, потому что она никогда не выгонит, никогда не упрекнет в этом, даже если сын не скажет имя отца ребенка. Но она будет этого ждать, а Юри… он пока не готов говорить. Все слишком запуталось, и омега уже давно не знал, правильно ли вообще поступает.
