Гипнотически

Нажав на значок «сохранить», я в последний раз оглядела монитор, демонстрирующий мое последнее творение — волшебный светящийся водопад, состоящий из нескольких каскадов. На переднем плане к извилистым расщелинам с острыми камнями тянули свои скрюченные ветви темные фантастические деревья. Чуть далее разбивался тысячей дрожащих капель водопад, а сверху, на скалистой вершине, виднелась одинокая девичья фигура в развевающемся на ветру белом одеянии. От бездны ее отделял всего один шаг, и она уже подалась вперед, готовая соскользнуть вниз с головокружительной высоты. Конечно, такой ракурс делал ее черты практически неразличимыми, но я потратила несколько дней на проработку выражения лица девушки. Мне хотелось передать испуганно-отчаянное выражение, с которым она глядела на воду. Красота природы и безысходность, жизнь и смерть, заключенные в один флакон. «Последний шаг» — так назвала я файл. «Все-таки современные технологии открывают новые возможности», — с удовлетворением заключила я, вкладывая тонкий графический планшет в чехол, закрыла ноутбук и встала из-за стола. Я потянулась, прогоняя усталость от долгого сидения за столом, и помассировала виски. Иногда, погружаясь в перенесение «на бумагу» очередной пришедшей в голову картины, я совершенно теряла чувство времени. Конечно, вряд ли это, да и вообще хоть что-то из моих картин и рисунков, увидит мир, и все же я не могла не рисовать. Так же, как Эрик не мог не создавать музыку. Я поморщилась, вспомнив последние выходящие из-под его пера композиции, и, пройдя к белому столику со стоящей по центру хрустальной вазой с алыми розами, налила себе стакан минеральной воды. Сделала глоток и прикрыла глаза. Все здесь, включая новый ноутбук и планшет, принадлежало Эрику. Я очень четко отдавала себе в этом отчет, даже несмотря на то, что «электронных помощников» он преподнес мне в качестве подарка, так как, по его словам, «талант заслуживает наилучшего воплощения». Впрочем, я подозревала, он просто хотел, чтобы я не скучала и могла заниматься любимым делом. А потому баловал меня всеми возможными способами. Расставленные на полках уникальные и, по-видимому, бесценные безделушки, привезенные из разных стран, в которых Эрик побывал, украшали интерьер со вкусом обставленной и явно недешевой комнаты. Ее тоже, естественно, оплачивал Эрик, хотя называлась она моей и заходил он сюда очень редко, да и то предварительно спросив моего разрешения. Впрочем, не совсем все здесь принадлежало ему. Вытащив из изящной серебряной конфетницы миндальный орешек, я подошла к просторному вольеру, в котором, развесив крупные уши, на деревянной полочке спала молочно-белая шиншилла. — Милка, Милка! — позвала я, и зверек тотчас же проснулся и спрыгнул ко мне, смешно шевеля длиннющими усами. Улыбнувшись, я протянула угощение и пронаблюдала, как шиншилла с явным наслаждением грызет ядрышко, забавно держа его в маленьких розовых передних лапках. Эрик на следующий же день после моего «переселения» перевез в этот номер и мою любимицу, предотвратив таким образом любые возможные возражения и переживания с моей стороны насчет пребывания здесь. Да, он обставил все по высшему разряду, и даже самая требовательная и капризная барышня не нашла бы, к чему придраться. Моя клетка была поистине золотой. Как давно я была добровольной пленницей этого места и Эрика? Несколько недель? Я не могла точно ответить на этот вопрос. Во всяком случае, со времени похода в оперу прошло ровно пять дней, а вот до нее… До нашего совместного посещения «Травиаты» и моих первых жалоб на плохое самочувствие и головные боли я вообще с трудом отличала дни, а мысли часто странно путались в голове. Тогда я приняла твердое решение выйти во что бы то ни стало, даже подумывала сбежать. И все же я до сих пор оставалась здесь… Не знаю, возможно, поход на представление стал своеобразным переломным моментом. Как бы то ни было, в тот день, когда мы вернулись в номер, Эрик повел меня на балкон. Мы стояли рядом, как в тот новогодний вечер, только теперь не было поцелуев и прежней теплоты. Я по-прежнему ощущала болезненное притяжение к этому сильному незаурядному мужчине. Его запах по-прежнему вызывал во мне желание уткнуться в черный пиджак и просто вдыхать волнующий и заставляющий сжиматься что-то внутри аромат. Но последние недели, проведенные вместе, воздвигли между нами незримую преграду. Он подавлял меня, я не ощущала себя свободной: меня лишали выбора. Его властность и бескомпромиссность — то, что раньше казалось привлекательным — теперь вызывали дискомфорт. Мы стояли рядом, высоко над никогда не засыпающим городом, и между нами стояла тяжелая, давящая стена немого отчуждения. Я молчала, глядя вдаль, а потом расплакалась. Вероятно, на моих нервах сказалось эмоциональное напряжение последних дней и громкая, слишком яркая, торжественная и насыщенная опера, длившаяся более трех часов. Закрыв лицо руками и мелко дрожа всем телом, я говорила о том, что, видимо, заболела, что больше не могу так и, кажется, схожу с ума. Я говорила, что меня мучают головные боли и кошмары. Я поступила наперекор всем своим планам, но, кажется, не прогадала. Он тогда очень долго молчал, а затем пообещал, глядя будто бы сквозь меня, что все изменится. Он попросил дать ему еще несколько дней, чтобы уладить дела, поклялся, что я вольна уйти в любой момент, даже сразу. Он говорил своим звучным уверенным голосом, но мне показалось, что это — лишь маска. Я уже собиралась сказать, что действительно хочу уйти сразу, но не смогла. Показная непринужденность явно давалась ему нелегко, и в глубине его желтых глаз я прочла такую муку, какую никогда не ожидала увидеть в этом жестком человеке. В тот момент в моей душе что-то щелкнуло, и я осталась. И снова дни сменяли друг друга, но он сдержал обещание: больше странных выпадений из памяти не было. И все же что-то мешало мне просто взять и уйти. Даже сейчас я сомневалась. Остаться означало постепенно полностью увязнуть в Эрике. А уйти… Я болезненно поморщилась. Возможно, отчасти я просто проявляла малодушие. Хотя почему, собственно, я должна бояться его реакции или того, что это может его расстроить? Я нервно рассмеялась. Конечно, объективно можно было назвать сотню причин, по которым мне следовало испытывать ужас, и одной из самых очевидных являлись хладнокровно запланированные и совершенные им убийства. И все же с каждым проведенным с Эриком днем в моей душе крепла уверенность, что мне нет нужды опасаться его. Это было иррациональное чувство, но где-то глубоко внутри я была твердо уверена, что Эрик никогда сознательно не причинит мне вреда. Что, если просто поговорить с ним серьезно и откровенно? Да, теперь я не сомневалась, что он как-то влиял на мою психику, но в последние дни мои мысли были вполне ясными, больше не было странных болезненных снов. Зато Эрику последние дни явно не пошли на пользу. Он еще больше похудел и осунулся. Его желтые глаза покраснели, выдавая хронический недосып. Однажды, проснувшись ночью и тихонько приоткрыв дверь, я услышала приглушённый душераздирающий плач скрипки из спальни Эрика. Он часто выражал свои чувства в игре, но те звуки… Это были рыдания мечущейся в огне преисподней души. Я должна была серьезно поговорить с Эриком. Неосознанно я оттягивала этот момент, обещая себе дождаться удобного случая. И этот удобный случай — если это можно было так назвать — представился в тот же день. После изысканного обеда, который нам, как обычно, доставили в номер, Эрик не встал из-за стола. — Кристина, — начал он, тщательно подбирая слова, — как ты, возможно, уже поняла, я не могу скрываться вечно в одном городе. Обстоятельства складываются таким образом, что скоро мне придется покинуть страну. — Насколько скоро? — задала я вопрос просто для того, чтобы что-то спросить и потянуть время. Его слова не стали для меня сюрпризом, но все же шокировали, ведь подсознательно я гнала от себя мысли о предстоящем выборе — или его отсутствии — и собственном будущем. — Неделя. Возможно, чуть больше. — Он немного помолчал, глядя чуть в сторону и комкая в длинных белых пальцах салфетку. Я редко видела, чтобы он нервничал. Даже в ту судьбоносную для меня ночь, когда его травили, словно дикого зверя, а его жизнь могла оборваться в любой момент, он сохранял абсолютное хладнокровие и уверенность в собственных силах. Возможно, он просто считал, что ему нечего терять. Сейчас же… — И я хотел бы, чтобы ты уехала со мной, — перебил мои мысли невозможно красивый голос. Эрик поднялся и, с отвращением глянув на салфетку, словно только сейчас ее заметил, разжал пальцы, позволяя ей упасть на стол. — О, я повезу тебя во Францию, Германию, Рим, Китай! Я покажу тебе все: Эйфелеву башню, театр «Ла Скала» в Италии, Тауэр, египетские пирамиды и Великую Китайскую стену. Мы посетим самые дивные достопримечательности мира… Он резко замолчал. — Ты… молчишь, Кристина. — Ты хочешь, чтобы я уехала с тобой, Эрик, — отстраненно повторила я, медленно отодвигая чашку с ароматной чайной композицией и наконец поднимая глаза на мужчину. — Но в качестве кого? Забавного сувенира? Нового домашнего питомца без средств к существованию? Сколько таких понравившихся вещичек ты собрал во время своих странствий? — Против воли в моем голосе прозвучала горечь. Я вдруг вспомнила мелочи, расставленные на тумбочках и книжных полках. Я давно подметила эту воронью привычку Эрика коллекционировать красивые безделушки. И сейчас он предлагает мне бросить учебу, дом — все, к чему я привыкла и что упорно выстраивала последние годы. — И какую жизнь ты предлагаешь мне: без образования, без диплома и собственных средств к существованию? Быть полностью зависимой, пока не надоем… — Я понимала, что накручиваю себя, но все сомнения, все страхи, скопившиеся за недели молчания и вынужденного смирения, сейчас облекались в слова и, как тяжелые капли, неумолимо падали в установившейся гулкой тишине. — Кристина, ты… — Он отступил на шаг и отвернулся, встав вполоборота, а затем заговорил, не поднимая глаз: — Я полагал, что это очевидно. — Он выдохнул, и бледные пальцы сжались в кулак, словно когти дикого зверя. Я снова подумала, до чего же невыразительное у него лицо. Маска, всего лишь маска.— Полагал, — продолжил он, — что мои чувства уже не секрет. Я… люблю тебя. Вот они и прозвучали — три простых слова. — Я влюбился, как мальчишка, надеялся, что… — он сглотнул, — смогу излечиться, я пытался бороться, думал узнать поразившую сердце девушку лучше и превозмочь шевельнувшееся в душе — душе, которую прежде считал давно погибшей и не способной испытывать подобные эмоции — чувство, но с каждой встречей все более отчетливо осознавал, что бесповоротно потерял голову, утонул в твоих колдовских голубых глазах. Сострадательная... — Он в пару шагов преодолел разделяющее нас расстояние и опустился передо мной на колени, сжимая мои пальцы в своих холодных ладонях. Я догадывалась, что последует за этим. — Я полюбил тебя так, как не думал, что способен любить представитель рода людского, тем более такой, как я. Горькая усмешка изогнула тонкие губы, и он замолчал, видимо, подбирая слова. Я же воспользовалась паузой. — П-прекрати, — выдавила я, — я еще не готова дать ответ… Я не знала… На самом деле я лукавила. Несмотря ни на какие шевелящиеся на поверхности страхи и сомнения, в глубине души — так же, как и то, что он не причинит мне вреда — я знала, что не являюсь мимолетным увлечением эксцентричного музыканта или игрушкой, которую мог бы пожелать плюющий на все, кроме собственных желаний, мерзавец-головорез. Эрик не принадлежал ни к одной из подобных категорий. И все же… Можно ли было назвать то душное, жаждущее и какое-то тоскливо-обреченное чувство, которое я иногда читала в брошенных на меня украдкой взглядах, любовью? И главный вопрос: была ли я готова принять и ответить на такую любовь? Я задыхалась. Мечтая о любви, я всегда рисовала образ союза двух равных людей, не лишающий ни одного из них независимости, да и саму любовь видела как легкое возвышающее чувство, где все просто, логично и удобно, где нечего опасаться, но здесь… Эрик морально полностью подавлял меня, а жизнь, которую я буду вынуждена разделить с ним — вечные страхи, вечное бегство от его прошлого и, главное, удушающие ревность и собственничество, которые в последнее время все отчетливее проявлялись в характере Эрика, — совершенно не вписывалась в мои прошлые картины счастливой жизни. Мне нужно было время. Да, он вскружил мне голову, опьянил музыкой, заставил забыть почти обо всем, но было ли этого достаточно, чтобы полностью перечеркнуть всю прошлую жизнь и планы на будущее и бесповоротно отдать себя все еще, в общем-то, малознакомому человеку? К тому же, учитывая, что именно я знала о нем и о чем могла лишь догадываться, а ведь догадки порой страшней самой чудовищной правды. Нет, я не могла дать ему ответ. А впрочем, оставался ли у меня выбор? Вернее, нет: готов ли был Эрик предоставить мне этот выбор? — Я чувствую себя куклой, Эрик. — Он странно дернулся, услышав мои слова. Будто я залепила ему пощечину. — Мне нужно время, и если ты действительно видишь во мне не просто понравившуюся бессловесную вещь, то дашь его мне. — Я говорила тихо, понимая, что именно сейчас решается что-то очень важное. То, какую роль мне отведут в этой странной пьесе наших отношений. — Кристина… — почти простонал он, но я резко оборвала его: — Нет! Я и так слишком долго пробыла взаперти. Или я твоя пленница? Или ты снова сделаешь то, что делал уже не раз? Я требовательно вскинула голову. Хватит быть покорной мышью, застывшей в страхе перед удавом. В любом случае, стоило попытаться. Эрик шагнул ко мне, наши глаза встретились, и я внутренне сжалась, готовясь к знакомому чувству опустошения, но его не последовало. Эрик первый отвел взгляд, его плечи чуть поникли. — Хорошо, — ровно проговорил он. — Я не стану удерживать тебя. Иди. Я пробуду здесь еще неделю. Ты права, я не хочу сделать из тебя сувенир. И мне не нужна красивая кукла в коллекцию. Последние слова больно резанули меня, но я упрямо сжала губы. Я выиграла, и не время было раскаиваться и думать о том, что своими действиями я причинила ему боль. Быстро собрав сумку с немногочисленными принадлежавшими мне вещами, я накинула куртку и вышла из номера. На секунду замерла, еще не до конца веря в то, что снова свободна, и прислушалась, но за дверью было тихо, и я направилась к лифту. Улица встретила меня холодом и тяжелым амбре многомиллионного города, шумом проезжающих автомобилей и зыбкой безрадостной серостью. Я улыбнулась, подставив лицо колючим порывам ветра, и бесцельно пошла вперед.