Парень из моих снов

***

      Диппер не спал. Ночь давно перевалила за середину, а в коридорах поместья Нортвест стояла та особенная тишина, которая бывает только под утро, когда даже старый дом словно перестаёт скрипеть и замирает вместе со всеми его обитателями. Свет от настенных бра ложился на ковровую дорожку мягкими золотистыми пятнами, растягивая тени вдоль стен, и в этом приглушённом полумраке фигура мальчишки, сидящего прямо на полу возле закрытой двери, выглядела почти чужеродной. Он и сам толком не понимал, как оказался здесь.       Когда Диппер проснулся после того самого сна, сердце ещё долго колотилось где-то в горле, а в голове звучали обрывки разговора, настолько отчётливые, будто произошли наяву. Он пытался отвлечься, пытался вернуться в гостиную, даже несколько раз открывал книгу, лежавшую на тумбочке, но взгляд упорно скользил по строчкам, не цепляясь ни за одно слово. В какой-то момент он просто вышел в коридор поместья, собираясь пройтись по нему, привести мысли в порядок, а затем неожиданно обнаружил себя сидящим возле двери, ведущей к телу его сестры. Наверное, ноги сами принесли его сюда.       Когда-то это было совершенно нормально. Когда-то в Хижине Чудес между ними никогда не существовало закрытых дверей или личного пространства в привычном понимании. Они жили в одной комнате, засыпали и просыпались рядом, спорили, смеялись, бросались подушками, а иногда среди ночи Мэйбл могла внезапно вскочить с кровати только потому, что ей приснилась гениальная идея нового свитера или потому, что она вдруг решила срочно проверить, умеют ли еноты танцевать под диско. Тогда её присутствие ощущалось постоянно — настолько привычное, что Диппер его почти не замечал. А этим летом все перевернулось с ног на голову.       Теперь же за дверью не было ничего, ни шагов, ни шорохов, ни приглушённого смеха, только звуки аппаратуры. А в Хижине лишь пустая комната, которая стояла нетронутой, словно сама не понимала, почему её хозяйка всё ещё не вернулась.       Он медленно провёл пальцем по металлическому краю кулона, который держал в руках, и вновь услышал её голос.

«Я дома».

      Фраза всплыла в памяти так отчётливо, что на мгновение ему показалось, будто Мэйбл произнесла её прямо за дверью. Диппер крепче сжал украшение. Следом пришла другая.

«Ты его не знаешь».

      А затем ещё одна.

«Тогда мне казалось, что мне есть куда возвращаться».

      Каждая из них по отдельности звучала тревожно. Вместе они складывались во что-то гораздо хуже — в картину, которую он всё это время отчаянно пытался не замечать. Поверх воспоминаний неожиданно наложился другой голос. Тихий и насмешливый, почти равнодушный. Гидеон.

«А если она не хочет, чтобы её спасали?»

      Диппер закрыл глаза, именно эта мысль не давала ему покоя. Не сон и не Сайфер. Не даже сама Мэйбл, а вопрос. Потому что впервые за всё время он не смог сразу ответить на него. Ещё несколько месяцев назад ответ показался бы очевидным.

«Конечно хочет. Это же Мэйбл. Она бы никогда добровольно не осталась рядом с Биллом Сайфером.»

      Но теперь всё стало слишком сложным. В этот раз она не выглядела пленницей. Испуганной — да. Запутавшейся — возможно. Но точно не пленницей.       Диппер открыл глаза и снова посмотрел на кулон. Металл казался совершенно обычным, почти безобидным. Трудно было поверить, что эта маленькая вещица каким-то образом могла быть связана со всем происходящим. Он уже показал его Гидеону. Уже услышал всё, что тот согласился рассказать. И всё же внутри продолжало жить неприятное ощущение, будто бывший телепат намеренно оставил что-то за пределами разговора. Точно не соврал, просто умолчал. Словно видел часть картины, которую остальные пока ещё не способны понять.       Пальцы непроизвольно сжались сильнее. В голове медленно оформлялась мысль, от которой становилось не по себе. Что если они всё это время смотрят не туда? Что если Билл начал эту игру не месяцы и даже не годы назад? Что если каждый шаг, который сейчас кажется случайностью, был подготовлен задолго до того, как кто-либо из них понял, что оказался на доске?       Диппер поднял взгляд на закрытую дверь. За ней по-прежнему был слышен звук медицинских аппаратов. Но впервые за долгое время ему показалось, что пугает его уже не отсутствие сестры. А то, кем она может стать, если однажды всё-таки вернётся.              Юноша всё-таки уснул, не сразу же конечно. Уже под утро, когда усталость наконец оказалась сильнее тревожных мыслей, он незаметно для самого себя задремал прямо в кресле одной из гостевых комнат поместья Нортвест. Сон вышел тяжёлым и рваным, больше похожим на череду коротких провалов в темноту, чем на полноценный отдых, однако даже этих нескольких часов хватило, чтобы перестать чувствовать себя человеком, не спавшим целую вечность.       После завтрака он почти сразу собрался в Хижину Чудес. Дорога прошла в молчании. Сосновый лес медленно проплывал за окнами автомобиля, а мысли вновь возвращались к разговору с Гидеоном, к странному сну и к кулону, который сейчас лежал в кармане куртки. За последние несколько дней произошло слишком много вещей, каждая из которых по отдельности выглядела тревожно, но вместе они начинали складываться в узор, смысл которого пока ускользал.       Форд встретил его в лаборатории. Подвал всё ещё носил следы недавнего запуска портала: часть оборудования оставалась повреждённой, на полу виднелись следы ремонта, а запах нагретого металла и озона окончательно въелся в стены. Учёный стоял над одной из восстановленных панелей, просматривая показания приборов, и поднял взгляд сразу, как только услышал шаги на лестнице. — Как Мэйбл? — Вопрос прозвучал раньше, чем приветствие. — Без изменений, — ответил Диппер, снимая рюкзак с плеча. — Всё ещё не просыпается.       На лице Форда на мгновение появилось знакомое выражение усталости, которое за последние дни стало почти постоянным. Он кивнул и не стал развивать тему дальше. — Ты хотел показать мне что-то ещё?       Вместо ответа Диппер достал кулон и положил его на стол между приборами. Несколько секунд Форд просто смотрел на него. Не было удивления или настороженности. Скорее так, словно видел перед собой старую задачу, к которой неожиданно пришлось вернуться снова. — Ты уже видел его раньше? — спросил Диппер. — Конечно видел. Ты ведь показывал его до отъезда к Гидеону. — Тогда я думаю, мы недооценили эту штуку. — Почему? — Форд поднял взгляд.       Диппер ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. — Я всё прокручивал разговор с Гидеоном. И одну вещь никак не могу выбросить из головы. Этот кулон ведь появился у него не случайно. Его дал ему Билл. — Продолжай. — Учёный слегка нахмурился. — Потом, спустя какое-то время, Билл забрал его обратно. Не лично. Через тело Мэйбл. А после этого спрятал в ящик возле её кровати. Получается, он специально вернул его туда, где мы могли его найти.       Форд медленно взял украшение в руки. — И если задуматься... зачем вообще было возвращаться за ним?       Несколько секунд никто не произносил ни слова. Форд медленно поворачивал кулон между пальцами, рассматривая его так внимательно, словно видел впервые. — Интересный вопрос, — произнёс он наконец. — Потому что если он был нужен Гидеону, Билл не стал бы его забирать. — Верно. — Если бы он был нужен самому Биллу, он оставил бы его у себя. — Верно. — А если бы это была просто безделушка, никто не стал бы таскать её через половину человеческих жизней.       Теперь Форд уже не смотрел на артефакт, он смотрел куда-то мимо него. Туда, где постепенно начинала выстраиваться схема. — Тогда дело не в самом кулоне, — тихо произнёс он. — Что? — Если твои выводы верны, важен не объект. Важен путь, который он прошёл. — Не понимаю. — Диппер нахмурился ещё сильнее. — Пока что я тоже.       Но выражение лица Форда говорило об обратном. Что-то внутри уже зацепилось за новую мысль, хотя окончательной формы она ещё не приобрела.       Через сорок минут в лабораторию спустился МакГакет. Сам Фиддлфорд появился удивительно быстро, словно ждал повода снова погрузиться в какую-нибудь техническую загадку. За последние годы он заметно изменился. Маска безумия, которая казалось когда-то разорвала его разум на части, уже не владела им полностью. Она оставила следы — в привычках, в манере речи, в отдельных вспышках эксцентричности, — но под ними всё отчётливее проступал человек, которым он был до катастрофы. — Ну что у тебя опять такое, старик? — проворчал он, стаскивая с носа защитные очки. — Последний раз, когда ты сказал «интересная штука», мы чуть измерение не сложили пополам. — Технически это произошло только один раз. — Один раз достаточно. — Ты всё ещё драматизируешь. — А ты всё ещё недооцениваешь последствия своих решений. Как и твой брат.       Диппер невольно усмехнулся. В их перепалке не было раздражения — только старая привычка двух людей, переживших слишком многое вместе. Однако лёгкость исчезла почти сразу, как только МакГакет сел за приборы.       Исследование продолжалось несколько часов. Кулон сканировали на разных частотах, изучали структуру материала, пытались определить происхождение сплава и источник энергии внутри. Чем дальше продвигалась работа, тем меньше становилось ответов. Материал не совпадал ни с одной известной базой данных.       Молекулярная структура выглядела так, будто существовала одновременно в нескольких состояниях. Энергия внутри объекта вела себя ещё страннее. Она не накапливалась, не расходовалась, не циркулировала по привычным законам. Скорее напоминала постоянный отклик на что-то внешнее. Словно кулон всё время находился с чем-то в связи.       МакГакет перестал шутить первым. Форд — вторым. К тому моменту Диппер уже научился замечать подобные вещи. Когда оба старых учёных одновременно становились серьёзными, это редко заканчивалось чем-то хорошим. На одном из мониторов появились новые данные. Форд резко приблизил изображение. МакГакет подошёл ближе. Несколько секунд они изучали показатели молча. — Ты это видишь? — наконец спросил Форд. — Вижу. — Мне это не нравится. — Мне тоже. — Фиддлфорд медленно выдохнул.       На этот раз никто не пошутил. Потому что впервые за всё исследование они смотрели не на сам кулон. Они смотрели на то, с чем он резонировал где-то далеко за пределами лаборатории. И чем бы ни была эта связь, обоим учёным она совершенно не нравилась.       Форд ещё долго не отводил взгляда от монитора. Цифры продолжали меняться, графики дрожали, перестраиваясь в режиме реального времени, а кулон на металлической платформе выглядел настолько безобидно, что Диппера это начинало раздражать. Он слишком часто сталкивался с подобным в Гравити Фолз: самые опасные вещи редко выглядели опасными. Обычно это были старые дневники, странные кнопки, забытые механизмы или ничем не примечательные предметы, способные перевернуть жизнь человека с ног на голову.       МакГакет первым нарушил молчание. Он медленно увеличил один из графиков, затем второй, после чего нахмурился сильнее. — Стэнфорд. — Вижу. — Нет, не видишь. — Фиддлфорд. — Нет, серьёзно. Посмотри на коэффициент отклика.       Форд подошёл ближе. Диппер наблюдал, как выражение его лица постепенно меняется. Сначала учёный просто изучал данные. Затем нахмурился. Потом замер, будто увидел нечто знакомое, что-то, чего здесь быть не должно. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наконец Форд очень медленно снял очки. — Не может быть. — Вот и я о том же, — тихо ответил МакГакет. — Может кто-нибудь объяснить, что происходит? — Диппер перевёл взгляд с одного на другого.       Форд не ответил сразу. Он подошёл к одному из старых шкафов, открыл нижний ящик и вытащил толстую папку, которую Диппер раньше никогда не видел. Бумага внутри выглядела старой, местами пожелтевшей от времени. Некоторые страницы были исписаны формулами, другие содержали схемы, карты и непонятные расчёты. — Есть вещи, о которых не хочется рассказывать, — произнёс он наконец, голос его звучал непривычно глухо. — Потому что не хотел пугать? — Потому что не видел смысла. — Он положил папку на стол и раскрыл одну из страниц.       Перед ними находилась карта Земли, не политическая и не географическая. Вместо государств и границ на ней были отмечены десятки светящихся точек, соединённых сложной сетью линий. Гравити Фолз находился среди них, но далеко не один. — Что это? — нахмурился Диппер. — Защитная сеть. — Какая ещё сеть?       Форд некоторое время молчал, будто подбирая слова. — Над Землёй существует барьер. Не над одним городом. Не над одной страной. Над всей планетой. — Что-то вроде щита? — Если сильно упростить — да. — Учёный провёл пальцем по карте. — Гравити Фолз — лишь одна из опорных точек, но самая главная. Вообще таких мест много. Некоторые находятся в пустынях. Некоторые под океаном. Некоторые давно забыты человечеством настолько, что от них остались только легенды. — И кто его создал? — Не знаю. — Ответ прозвучал слишком быстро и честно. — Что значит не знаешь? — Именно это и значит. Я потратил годы, пытаясь выяснить происхождение этих структур. Не десятилетия человеческой истории — гораздо больше. Всё указывает на то, что они древнее известных цивилизаций. Намного древнее. — Старше египтян? — МакГакет тихо присвистнул. — Намного. — Старше шумеров? — Намного. — Старше письменности? — Намного. — Спустя столько лет я все еще ненавижу, когда ты начинаешь отвечать вот таким тоном. — Фиддлфорд медленно покачал головой. — Потому что сам ненавижу подобные ответы. — Форд устало потёр переносицу. Он снова посмотрел на карту. — Всё, что мне удалось выяснить, сводилось к одному: эта система существует настолько давно, что её создатели либо исчезли, либо находятся за пределами нашего понимания. Но назначение всегда оставалось очевидным. — Защита от Билла? — осторожно спросил Диппер. — Не только от него. От всего, что находится по ту сторону.       Лаборатория погрузилась в тяжёлое молчание. Форд медленно закрыл папку. — Именно поэтому я никогда не говорил об этом. Купол был абсолютной константой. Он существовал всегда. Не ослабевал. Не менялся. Не реагировал ни на что. Для меня он был примерно тем же, чем для физика является гравитация. Ты не просыпаешься каждое утро с мыслью о том, существует ли сила тяжести. Она просто есть. — Но сейчас что-то изменилось. — На этот раз ответил МакГакет. — Да. — Очень тихо и серьёзно. — Именно это нас и беспокоит. — Форд некоторое время смотрел на кулон. — Разрыв так еще и кулон...       Именно тогда на его лице появилось выражение, которого Диппер не видел уже давно. Не страх перед чудовищем. Не тревога исследователя. Скорее чувство человека, который внезапно обнаружил старую ошибку там, где был уверен в своей правоте. — Когда Билл впервые вышел со мной на контакт, — произнёс он неожиданно, — я не знал, чего он хочет на самом деле.       Диппер поднял голову. МакГакет тоже перестал двигаться. — Он говорил о знаниях. О других мирах. О природе пространства между измерениями. О вещах, которые никто другой не мог мне объяснить. И в какой-то момент разговоры привели нас к этой системе. — Форд коснулся карты. — К куполу. Потом к порталу. — Ты изучал его для Билла? — Сначала я думал, что изучаю его для науки. — Горькая усмешка мелькнула на его лице и сразу исчезла. — Позже понял, что занимаюсь именно тем, чего он добивался с самого начала.       Перед глазами Диппера внезапно всплыли дневники. Все записи, расчёты и исследования. — И ты почти нашёл способ его снять... — сказал тихо Диппер. — Да. — Форд долго смотрел на карту.       Признание прозвучало настолько спокойно, что стало только тяжелее. — Я подошёл очень близко тогда.       Лицо МакГакета помрачнело. Похоже, он знал эту историю. — Настолько близко, что начал оставлять расчёты в дневниках. Схемы. Гипотезы. Возможные точки воздействия. Если бы тогда я не понял, что именно происходит... — Он не закончил фразу, продолжение и так было очевидно.       Если бы тогда он не остановился — дверь на Землю могла бы открыться ещё десятилетия назад. Форд медленно перевёл взгляд на кулон. И в этот момент отдельные детали наконец начали складываться в единую картину. — Боже мой... — Что? — Диппер напрягся. — Это же не инструмент взлома. — Учёный поднял голову. — Тогда что? — Я думаю это ключ. — слова прозвучали почти шёпотом. — Он не разрушает купол. Не атакует его. Не пробивает защиту силой. — Форд посмотрел на результаты сканирования. — Он ведь резонирует с системой. — Думаешь... — МакГакет резко выпрямился. — Да. — Теперь он уже был уверен. — Именно поэтому Билл так долго держал его в игре.       Форд начал говорить быстрее, будто мысли наконец нашли недостающий элемент. — Гидеон не был случайностью. Его семья десятилетиями жила в Гравити Фолз. Сам он находился внутри защитной зоны практически всю жизнь. Затем арест. Изоляция. Перемещение. Возвращение. Снова контакт с городом. — Он посмотрел на кулон. — Всё это время артефакт находился внутри системы. Но как он сюда попал... — Ты хочешь сказать... — Диппер почувствовал, как по спине проходит холод. — Что Билл не штурмует стены. — Форд произнёс это очень тихо. — Он никогда не штурмует стены.— В лаборатории снова воцарилась тишина. — Одноглазый подтачивает фундамент.       Учёный смотрел на старый кулон так, словно впервые видел в нём не предмет, а часть механизма, запущенного много лет назад. — Медленно. Терпеливо. Десятилетиями. Расставляя фигуры ещё до того, как остальные понимают, что партия вообще началась. Типичный шахматист.       И впервые за всё время после возвращения из сна Диппер почувствовал настоящий страх. Потому что если Форд прав, то Билл начал эту игру задолго до рождения большинства из них.       Первые несколько часов после разговора о куполе прошли в каком-то странном, вязком оцепенении. Казалось, что сама Хижина Чудес впитала в себя тревогу своих обитателей: в лаборатории под домом тихо гудели приборы, на экранах сменялись бесконечные строчки данных, а Форд и МакГакет снова и снова возвращались к результатам исследования — будто надеялись найти ошибку в расчётах, которая позволила бы выдохнуть. Ошибки не находилось. Только всё та же неумолимая трещина в том, что Форд тридцать лет считал незыблемым.       Диппер поднялся наверх только ближе к полудню. За последние дни он настолько привык к постоянной тяжести в висках, что почти перестал её замечать — она просто стала фоном, как шум холодильника, который слышишь только если специально прислушаться. Голова была мутной после короткого сна, а мысли упорно скручивались вокруг слов Форда. Купол. Кулон. Билл, который, судя по всему, начал свою партию задолго до того, как кто-либо вообще понял, что в неё вовлечён. Именно поэтому звонок телефона прозвучал неожиданно резко — почти оглушительно в этой тишине. На экране высветилось имя Венди. — Если ты сейчас скажешь, что нашёл ещё одну древнюю угрозу человечеству, я тебя ударю, — вместо приветствия сообщила она.       Диппер моргнул, не сразу понимая, как реагировать на голос, звучащий настолько обыденно после всего, что творилось в подвале. — Привет и тебе. — Я серьёзно. — А что случилось?       На том конце повисла короткая пауза — та самая, которая обычно предшествует чему-то либо очень плохому, либо очень нелепому. — Сегодня тринадцатое июля. — И? — Диппер. — И? — День рождения Зуса, гений.       Несколько секунд он просто стоял, глядя в одну точку на стене, пока смысл слов медленно просачивался сквозь усталость. Потом тихо выругался. Потому что Венди была права. За последние дни — за все эти бесконечные разговоры о печатях, артефактах и медленно рушащемся барьере — никто даже не вспомнил.

***

      К тому моменту, когда солнце начало клониться к вечеру, отбрасывая длинные золотистые полосы через пыльные окна, Хижина Чудес постепенно наполнялась людьми и звуками — впервые за долгое время не тревожными.       Первым из поместья приехал Стэн. Старик вышел из машины с таким лицом, будто готовился к очередной семейной катастрофе, а не к празднику — но при виде накрытого стола что-то в его плечах едва заметно расслабилось. Следом появилась Пассифика. Она выглядела заметно лучше, чем несколько дней назад, хотя усталость всё ещё пряталась в уголках глаз. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, а вместо привычного безупречного образа — обычная светлая толстовка, в которой раньше она постеснялась бы появиться даже у себя дома. — Не смотри на меня так, — предупредила она Диппера ещё с порога. — Как? — Как будто сейчас скажешь что-нибудь про мой внешний вид. — Я вообще ничего не сказал. — Но собирался. — Возможно. — Именно.       Венди появилась чуть позже с огромной коробкой в руках, от которой немедленно потянуло расплавленным сыром и томатным соусом — запах, от которого на голодный желудок сводило скулы. — Торт-пицца готов, — торжественно объявила она, выставляя коробку на стол с видом человека, представляющего музейный экспонат. — Это величайшее изобретение человечества, — мгновенно заявил Стэн. — После телевизора. — заметила Венди. — После налоговых вычетов. — усмехнулась Пас. — После того способа обмануть автоматы с газировкой, который ты мне показывал в девяносто третьем, — добавил МакГакет, поднимаясь по ступенькам крыльца с неожиданной для его возраста бодростью. — О, этот способ был прекрасен. — Он был незаконен. — Незаконно и прекрасно — мои любимые категории.       Даже Форд, обычно державшийся в стороне от подобной чепухи, едва заметно усмехнулся — будто позволил себе на секунду забыть, что наверху всё ещё ждут результаты анализа.       Сам виновник торжества появился последним. Зус вошёл на кухню, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо, явно только что закончив какую-то работу в гараже — на щеке темнело пятно машинного масла. Он остановился прямо в дверях, когда увидел собравшихся. — Эм...       На столе уже стояла огромная торт-пицца, над которой неровными рядами горели свечи — кто-то явно вставлял их в спешке и без особой системы. Все смотрели на виновника торжества. — Что происходит? — С Днем рождения, чувак, — сказала Венди.       Зус моргнул, потом ещё раз, медленнее, будто проверял, не сбой ли это в системе восприятия реальности. А затем совершенно искренне выдал: — Подождите... сегодня мой день рождения?       Стэн фыркнул так громко, что чуть не подавился газировкой — она с шипением полилась обратно в стакан. — Господи, парень, ты сам забыл? — Ну... может быть чуть-чуть... — Чуть-чуть?! — У нас тут конец света намечается! — возмутился Зус, разводя руками так, что полотенце слетело на пол. — Простите, что календарь перестал быть главным приоритетом!       Смех прокатился по кухне неожиданно легко — звонкий, почти забытый звук. Наверное, впервые за последние дни кто-то смеялся не из вежливости, а просто потому что было смешно.       Подарков было немного. Никто не готовился заранее. Никто вообще не рассчитывал устраивать праздник в разгар того, что происходило. Но именно поэтому каждый подарок весил больше, чем любая дорогая вещь, купленная заранее в магазине.       Венди притащила старую фотографию — нашла её случайно, перебирая ящик с какими-то старыми вещами. На снимке были они все, несколько лет назад, ещё до большинства произошедших событий, до порталов, демонов и катастроф. Просто компания друзей возле Хижины — щурящихся от солнца, обгоревших на плечах, абсолютно беззаботных. Стэн подарил старый значок сотрудника Хижины Чудес. — Первый выпуск, — заявил он с гордостью, протягивая значок так, будто это была реликвия. — Таких больше нет. — Серьёзно? — Конечно серьёзно. — Ты же буквально недавно пытался продать его туристу за двадцать баксов. — Не порти момент.       Даже Пассифика неожиданно вручила Зусу небольшой пакет — немного смущённо, будто сама не до конца понимала, зачем это делает. Внутри оказалась кружка. Обычная белая кружка, только на одной стороне было написано: «Лучший мастер на все руки в Гравити Фолз». А на второй: «И единственный человек, который чинит последствия решений семьи Пайнс». Зус смеялся так громко, что чуть не выронил её на пол, и Пассифика дёрнулась поймать кружку быстрее, чем сама успела это осознать.       В какой-то момент разговоры стали спокойнее, текли сами собой — все ели пиццу, пили газировку, спорили о какой-то ерунде, перебивали друг друга, вспоминали старые истории, от которых давно отвыкли смеяться. И Диппер вдруг поймал себя на странном, почти невесомом ощущении. Несколько минут — целых несколько минут — никто не говорил о куполе. О Билле. О коме Мэйбл. О конце света, медленно подкрадывающемся откуда-то из-под земли. Мир всё ещё разваливался на части где-то там, за стенами этой кухни. Но прямо сейчас этого будто не существовало. Была только старая, обжитая кухня Хижины. Люди за столом, которые слишком долго не собирались вот так все вместе. Запах пиццы и расплавленного сыра. Смех, который никто не сдерживал. И то самое чувство дома, которое каким-то упорным чудом продолжало жить вопреки всему происходящему вокруг.       Наверное, именно поэтому слова Зуса прозвучали так неожиданно громко — хотя он произнёс их совсем тихо. Он откинулся на спинку стула, доедая очередной кусок, и вдруг усмехнулся — легко, без всякой задней мысли: — Жалко только Мэйбл нет.       Улыбка всё ещё держалась на его лице, когда он добавил: — Она бы сюда блёсток напихала.       Смех оборвался не сразу. Просто постепенно стих — будто кто-то медленно убавлял громкость где-то за стеной, и никто не заметил момента, когда музыка совсем затихла. Никто не отвёл взгляд. Никто не попытался перевести тему, неловко закашлявшись или потянувшись за следующим куском пиццы. Просто на несколько долгих секунд в комнате стало удивительно, оглушающе тихо. Потому что каждый подумал об одном и том же.       О том, как Мэйбл непременно настояла бы на дурацких украшениях, разбросанных по всей кухне. О гирляндах, которые потом ещё неделю будут попадаться под ногами. О самодельных открытках с глиттером, который не отмывается даже через три стирки. О конфетти в еде — буквально в еде, потому что у Мэйбл никогда не было понятия о границах праздничного декора. О том, как Стэн потом полдня бы ворчал, выметая блёстки из-под холодильника. О том, что прямо сейчас она должна была сидеть здесь. За этим столом. Среди них. Живая, шумная, невозможная.       Диппер опустил взгляд на свою тарелку, разглядывая остывающий кусок пиццы так, будто там скрывался ответ на все вопросы сразу. Пассифика едва заметно сжала пальцы на стакане — костяшки чуть побелели. Форд молча смотрел куда-то в сторону окна, туда, где вечерний свет медленно гас за деревьями. А затем Зус неожиданно поднял кусок пиццы вверх, словно произносил тост на каком-то совсем другом, более странном празднике. — Ну ничего, — сказал он уже тише, без прежней лёгкости в голосе, но и без отчаяния. — Когда вернём её домой, заставим организовать ещё один день рождения. Нормальный. С блёстками.       Именно после этих слов атмосфера за столом постепенно ожила снова — медленно, неуверенно, как огонь, который пытаются раздуть из почти потухших углей. Не потому, что кому-то вдруг стало легче. Просто никто из них пока не собирался отказываться от этой надежды — даже сейчас, даже после всего, что они уже знали о Билле и о том, насколько мало времени у них может остаться. А иногда надежда была единственным, что по-настоящему удерживало людей за одним столом.       Разговор постепенно потёк дальше — без особого направления, как это бывает, когда людям просто хочется говорить о чём угодно, кроме того, что действительно важно. Стэн вспомнил какого-то туриста, который пытался вернуть чучело «снежного человека», утверждая, что оно «не настоящее». МакГакет рассказал историю про изобретение, которое взорвалось у него в гараже ещё в восьмидесятых. Пассифика, неожиданно для самой себя, начала смеяться так, что чуть не подавилась газировкой. И где-то в этом потоке имён и воспоминаний кто-то — кажется, Стэн — вдруг произнёс: — А Робби как вообще? Давно его не видел в городе.       Вопрос прозвучал легко, без всякого подвоха. Просто ещё одно имя в списке людей, которых здесь привыкли упоминать между делом. Все обернулись к Венди — почти инстинктивно. Она пожала плечами, отрезая себе ещё кусок пиццы. — Без понятия, если честно. — Серьёзно не знаешь, где он? — уточнил Диппер, скорее из вежливости, чем из настоящего интереса. — Да нет. Мы уже давно особо не общались. — Венди говорила буднично, не отвлекаясь от тарелки. — Его родители вроде свернули похоронный бизнес. Уехали куда-то. А он просто… — она неопределённо махнула вилкой, — растворился, что ли. Перестал появляться. — Может, тоже куда-то переехал, — предположила Пассифика. — Может.       Венди не выглядела обеспокоенной. Скорее — равнодушной в той мягкой, привычной манере, в какой люди говорят о знакомых, с которыми давно потеряли связь и уже не особо стремятся её восстанавливать. Жизнь развела, как это обычно бывает с людьми, выросшими в одном маленьком городе и пошедшими совсем разными дорогами. Никто за столом не придал этому значения.       Разговор уже двигался дальше — к чему-то о МакГакете и его очередной нелепой изобретательской истории, и смех снова покатился по кухне, лёгкий, ничем не омрачённый. Только в воздухе осталось что-то — едва заметное, как тень от свечи, которую никто не погасил. Маленький, незначительный факт, оброненный мимоходом между куском пиццы и следующей шуткой.       Родители свернули бизнес. Уехали. А Робби просто перестал появляться.       Никто не спросил, когда именно. Никто не спросил, куда. Просто ещё одна деталь в длинном списке всего, что происходило в городе за последние недели — слишком много всего происходило, чтобы заметить отсутствие одного парня, с которым давно не общались.       Свечи на торте уже догорели, они лишь оставили маленькие восковые потёки.       Когда последние гости начали расходиться, Хижина Чудес постепенно погрузилась в ту особенную ночную тишину, которая приходит только после долгого дня. На кухне ещё оставались грязные тарелки, недоеденная торт-пицца, напитки, конфеты и смятые салфетки, на которых кто-то успел нарисовать несколько совершенно бессмысленных каракулей. Из гостиной доносился приглушённый голос Стэна, пытавшегося убедить Зуса забрать домой хотя бы часть оставшейся еды, а где-то наверху поскрипывали старые доски пола. Дом жил своей обычной жизнью, и именно это почему-то ощущалось самым странным.       Форд задержался на кухне дольше остальных. Некоторое время он просто стоял у окна, глядя на тёмный лес за стеклом. В отражении виднелись тёплые огни ламп, пустеющий стол и люди, которые медленно расходились по комнатам, уставшие после тяжёлых дней и короткого праздника, устроенного вопреки всему происходящему. Несколько часов назад здесь смеялись. Сейчас же реальность постепенно возвращала свои права.       Спустившись обратно в лабораторию, учёный первым делом включил мониторы. Экраны ожили знакомым холодным светом, озаряя помещение голубоватыми отблесками. Приборы негромко загудели, а на дисплеях вновь появились графики, расчёты и бесконечные строки данных.       Кулон всё ещё лежал на металлическом столе среди разбросанных записей, схем и раскрытых дневников. Со стороны он выглядел почти нелепо — небольшая безделушка, которую любой турист мог бы принять за дешёвое украшение из сувенирной лавки. Настолько обычный предмет не должен был иметь никакого отношения к судьбе мира. И всё же именно к нему взгляд Форда возвращался снова и снова.       За последние часы он успел пересмотреть результаты исследований несколько раз. Перепроверил расчёты МакГакета. Сравнил старые записи со свежими данными. Поднял архивы тридцатилетней давности, к которым не прикасался много лет. И чем больше информации собиралось перед ним, тем яснее становилась картина. Именно это беспокоило сильнее всего. Не неопределённость и отсутствие ответов, а наоборот — слишком стройная логика происходящего.       Форд давно привык не доверять красивым теориям. В его опыте почти каждая схема, которая выглядела идеально, в итоге скрывала опасную ошибку. Однако сейчас все детали удивительно точно вставали на свои места. Древний защитный купол, попытки Билла найти способ его обойти, многолетние исследования. А сейчас кулон, мальчишка по имени Гидеон, контракт Мэйбл, открытие портала, миниатюрный разлом. Слишком много совпадений, много нитей, ведущих в одну сторону.       Он медленно снял очки и устало провёл рукой по лицу. Под глазами залегли глубокие тени. За последние несколько суток он спал настолько мало, что организм уже начинал протестовать, но останавливаться всё равно не хотелось. Шаги на лестнице он услышал не сразу. Диппер появился внизу спустя несколько минут, держа в руках кружку давно остывшего кофе. — Ты ещё здесь? — Не самый неожиданный вопрос за последние тридцать лет. — Форд коротко усмехнулся.       Юноша подошёл ближе и остановился возле стола. Несколько секунд оба молча смотрели на кулон. — Думаешь, мы всё правильно поняли?       Вопрос прозвучал тихо. Форд не ответил сразу. Где-то в глубине лаборатории негромко щёлкнул один из приборов. На экране медленно двигалась линия энергетического отклика. — Не знаю, — признался он наконец. — Но я знаю другое. — Он повернул монитор так, чтобы Диппер мог видеть данные. — Если расчёты хотя бы приблизительно верны, купол действительно ослабевает. — Насколько сильно?       Учёный помолчал. — Недостаточно, чтобы рухнуть завтра. — Звучит обнадёживающе. — Но достаточно, чтобы я начал беспокоиться.       Последние слова прозвучали значительно тяжелее. Потому что Диппер слишком хорошо понимал, что Форд не относился к людям, которых легко напугать. Старик пережил путешествия по другим измерениям. Выжил после десятилетий скитаний между мирами. Смотрел в лицо существам, рядом с которыми большинство людей потеряло бы рассудок. Если что-то заставляло его говорить подобным тоном, ситуация действительно была серьёзной. Форд некоторое время изучал собственные записи, затем неожиданно произнёс то, о чём до этого думал лишь про себя: — Если кулон действительно является частью механизма, который Билл готовил заранее, времени у нас осталось значительно меньше, чем мы предполагали.       Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Диппер не нашёлся с ответом. Да и что здесь можно было сказать? Что всё будет хорошо? Что они обязательно что-нибудь придумают? Что Мэйбл вернётся домой, а Билл каким-то образом проиграет? Подобные обещания сейчас звучали бы слишком пусто.       Форд смотрел на светящийся экран ещё несколько долгих секунд, после чего медленно закрыл папку с расчётами. В этот момент он вдруг почувствовал собственную усталость с такой ясностью, словно организм наконец решил напомнить о себе. Мир стал тяжелее, движения — медленнее, а буквы в записях начали расплываться перед глазами. Даже самые страшные загадки не переставали требовать сна. Он снял очки, аккуратно положил их рядом с кулоном и тяжело выдохнул. — На сегодня хватит. — Серьёзно? — Диппер удивлённо поднял голову. — Если продолжу работать в таком состоянии, начну принимать ошибки за открытия. — МакГакет сказал бы, что это твой обычный рабочий процесс.       На этот раз Форд действительно усмехнулся. Слабо, почти незаметно, но искренне. — Именно поэтому я и не собираюсь его сейчас слушать.       Он выключил часть оборудования, оставив работать только самые важные системы наблюдения. Мониторы постепенно погасли, погружая лабораторию в полумрак. Лишь один экран продолжал светиться в дальнем углу, отображая показатели купола и нестабильного разлома под Хижиной. Форд задержался у лестницы всего на секунду. Обернулся. Посмотрел на кулон, на графики, на данные, на собранную за день картину. Всё выглядело достаточно убедительно, чтобы поверить в неё. Именно поэтому где-то глубоко внутри продолжало жить неприятное ощущение, что Билл Сайфер никогда не был настолько прост. Но сейчас усталость оказалась сильнее сомнений.       Поднявшись наверх, Форд впервые за много дней направился не к очередным записям и не к приборам, а в свою комнату. Лаборатория осталась пустой. На столе среди бумаг по-прежнему лежал кулон — маленький, неприметный, совершенно безобидный на вид. И никто из них ещё не догадывался, что смотрят они вовсе не туда, куда хотел смотреть Билл.

***

      Разговор с Диппером не выходил из головы. Он ведь сказал немного. Несколько фраз, пара вопросов — ничего, что должно бы цепляться так долго. Но именно это никуда и не уходило: всплывало в самые неудобные моменты, пока Мэйбл шла по коридорам Страхомиды, пока листала книги, которые не читала, пока кивала Пироньяке, не слушая ни слова.

«Он ведь манипулирует тобой! Ты не понимаешь?! Что он с тобой сделал?!»

      Раздражали не сами фразы. Раздражало то, что часть Мэйбл хотела сразу возразить, а другая — заткнулась и не нашла, что сказать.       К вечеру она забралась на широкий подоконник одной из галерей — ноги подобраны под себя, лоб почти касается холодного стекла — и смотрела, как где-то внизу, под дворцом, медленно текут светящиеся реки энергии. Обычно это завораживало её до мурашек. Сегодня взгляд просто проходил насквозь, ни на чём не задерживаясь. — Ты выглядишь подозрительно серьёзной.       Билл остановился рядом — не сел, просто встал так, что его тень упала на её колени. — Мне стоит начинать волноваться? — Нет. — Тогда стоит начинать волноваться сильнее. — Почему? — Ты сказала это без единой шутки.       Мэйбл фыркнула — против воли, коротко, через нос. Слабая победа, но, судя по тому, как он наклонил голову, именно её он и добивался. — Диппер? — спросил он наконец. — Что, настолько очевидно? — Для меня — да. — Мы просто тогда поговорили, ты ведь разрешил. — Ага. — И всё. — Конечно. — Хватит. — Я вообще ничего не делаю. — Вот именно это и бесит!       Уголок его рта дёрнулся — та самая улыбка, от которой одновременно хотелось закатить глаза и почему-то сесть к нему ближе. Билл протянул руку без предупреждения. — Идём. — Куда? — Отвлекаться. — Это официальное лекарство на мой диагноз? — Состояние тяжёлое. Требуется срочное лечение прекрасными видами.       Девушка спрыгнула с подоконника, не взяв его за руку — просто пошла рядом, чуть отступив, и он не настаивал. Пространство дрогнуло привычно, будто кто-то качнул занавес. Страхомида исчезла. Потом исчезло вообще всё — на долю секунды не осталось ни верха, ни низа, только темнота и лёгкое чувство падения, к которому она так и не привыкла.       Когда мир собрался обратно, Мэйбл замерла, не успев выдохнуть. Лес. Слово было слишком маленьким для того, что стояло перед ней. Деревья поднимались выше, чем казалось возможным — стволы толщиной с дом, кроны переплетались где-то в темноте над головой, светясь изнутри грязно-голубым, как угли, которые ещё не остыли. С веток свисали нити мелких огней, похожих на застрявшую в паутине пыльцу звёзд. Между стволами лениво двигался туман — не белый, а почти серебряный, тяжёлый, будто его можно было зачерпнуть рукой. Земля под ногами слабо тлела сквозь мох, отзываясь на каждый шаг едва заметной вспышкой. Воздух гудел — не громко, скорее на грани слуха, как гудят высоковольтные провода вдалеке. — О мой... — Голос вышел тише, чем она хотела.       Билл смотрел не на лес. На неё. — Нравится? — Очень.       Мэйбл повернулась вокруг своей оси, запоминая — потому что знала уже по опыту, что такие места потом стираются из памяти быстрее, чем хотелось бы. — Где мы вообще? — Старое измерение. Одно из. — Завоёванное? — Разумеется. — И ты решил ничего не сносить? — А зачем?       Она удивлённо обернулась к нему. — Обычно после «завоевал» идёт что-то менее мирное. — Стереотипы. — Билл, ты буквально символ дурной репутации. — И всё равно некоторые места мне нравятся такими, какие они есть.       Она снова посмотрела на деревья. Поверила сразу — потому что здесь действительно было слишком красиво, чтобы что-то трогать. Слишком тихо для разрушения. Они пошли по тропе — узкой, протоптанной между корнями, на которых местами проступали символы, похожие то ли на письмо, то ли на трещины в коре. Мэйбл не спрашивала, что это. И впервые за день мысли начали оседать на дно, как муть в стакане воды.       Шагов через двадцать её кольнуло. Что-то забытое. Простое. Близкое — будто лежало в кармане, а руки не нашли. Она нахмурилась, остановилась. — Странно. — Что? — Кажется, я что-то забыла. — Например? — Блондин даже не сбился с шага. — Не знаю.       Она попыталась поймать ощущение — и оно вывернулось, как мокрая рыба, в тот самый момент, когда казалось, что вот-вот. — Может, кого-то забыла поздравить... — Это серьёзное обвинение. — Почему? — Я до сих пор не получил ни одного поздравления от тебя. — С чем? — С тем, что я потрясающий.       Мэйбл уставилась на него — долго, демонстративно медленно. — Ты невозможен. — А ещё очень скромен. — Билл. — И красив. — Билл. — И, безусловно, заслуживаю поцелуя за заслуги перед человечеством. — Каким именно человечеством?! — Любым подходящим. Без разницы.       Она рассмеялась — не выдержала, слишком уж серьёзно это было произнесено. — Ты специально отвлекаешь меня. — Работает? — Чуть-чуть. — Тогда я великолепен в своей работе. — Самовлюблённый демон. — Ну видимо уже твой самовлюблённый демон.       Она закатила глаза так выразительно, что он явно остался доволен результатом — будто получил высшую оценку за представление. Они шли молча. Туман у их ног медленно перетекал через тропу, как живое существо, которому лень торопиться. Потом она спросила, неожиданно даже для себя: — Слушай. А в твоих мирах есть торт-пицца? — Что? — Торт-пицца. — Это преступление сразу против нескольких культур. — Вкусное преступление. По крайней мере без ананасов. — Чудовищное определение. — Заявил Сайфер. — И не трогай пиццу с ананасами, она моя любимая. — Извращенец, — Мэй закатила глаза, — Так есть или нет?       Билл задумчиво поднял взгляд к светящимся кронам, будто там действительно мог найти ответ. — Для Страхомиды торт-пицца — это закуска уровня заправки на трассе. — То есть есть? — Здесь есть всё, Звёздочка. — Правда? — У меня работает Зантар. — И? — Он готовит блюдо, название которого не произнести существом с числом языков меньше шести. — Подозрительно. — Он считает кулинарию священным искусством. — А торт-пиццу сделает? — Если попросишь. — Серьёзно? — Он как-то готовил банкет для существ, которые питаются воспоминаниями. — Это вообще как работает? — Очень дорого. И местами незаконно в трёх измерениях.       Пайнс снова рассмеялась — на этот раз легче, без того сжатого узла внутри, который таскала с собой весь день.       Тропа уводила глубже. Между деревьями вспыхивали и гасли крошечные огоньки — кто-то или что-то, она не успевала разглядеть. Над головой проплывали светящиеся лепестки, цепляясь за волосы и тая там, не оставляя следа. Пахло чем-то сладким и немного электрическим — запах, которого не было ни на одном языке, который она знала.       И пока Мэйбл смотрела на всё это — забывая о Диппере, о доме, о том самом ускользнувшем воспоминании — Билл наблюдал за ней краем глаза. Не пристально. Просто так, как смотрят на огонь, когда думают, что никто не замечает. Потому что это работало. Уже давно работало. Он не спорил, когда её мысли сворачивали в плохую сторону. Не разубеждал, не запрещал. Просто показывал что-то настолько ослепительное, что остальное на время теряло вес. И хуже всего было то, что Мэйбл это нравилось. Она шла за светом, не оборачиваясь.