Родители, которых мы достойны

— Почему мой отец интересуется у меня, как давно твой родитель не появляется дома? — Хакс влетает в квартиру, с наслаждением хлопая дверью, и останавливается только на кухне перед продолжающим невозмутимо нарезать чуть подтухлое мясо Кайло. — Ты меня слышишь? Брось свою мамонтятину и объясни мне… — Почему сразу мамонтятину? — удивлённо переспрашивает Рен. Хакс резко выдыхает, раздувая ноздри (до размеров Миллиных глазок — как доверительно рассказывал Энакину Кайло), и садится на табурет, предварительно отодвигаясь на максимально возможное расстояние от своего кулинара. — Потому что это, — он так выделяет голосом «это», как будто каждый кусочек «этого» был его личным врагом, — выглядит так, словно прожило долгую и полную приключений жизнь, но умерло своей смертью. Пролежало двадцать пять тысяч лет в вечной мерзлоте, потом немного подтаяло на нашем подоконнике, а теперь ты мучаешь его ножом, и после смерти не оставляя бедное млекопитающее в покое. Кайло бросает в сторону табурета нечитаемый взгляд, отодвигает доску с надписью «Гектор» и недорезанным мясом в сторону. Потом, ещё раз оглядев замершего Хакса, долго моет руки средством для мытья посуды, создавая в мойке Альпы в миниатюре. Закончив играться с пеной, он сушится автоматическим приглаживанием собственных волос и подходит к любовнику. — Ну, начнём с того, что это говядина, которую ты лично позавчера принёс из супермаркета…И это совсем не важно…Не мог бы ты повторить свой первый вопрос — признаюсь, я ничего не понял. И разве твой…отец не мм-запретил себе вспоминать, что у него есть сын? Ответ в маленькой кухне раздаётся не сразу. — Я тоже так думал…А сегодня вышел от заказчика, и возле меня затормозил чёрный BMW. И ведь это даже в фильмах выглядит глупо! — Хакс непроизвольно прячет под сиденье дрожащие кисти, опускает голову и нервно сглатывает. — Разумеется, тонированное стекло беззвучно опускается, и мой отец предлагает мне «присесть и кое-что обсудить». А когда он что-либо вежливо предлагает — отказываться сразу крайне неразумно. После нескольких минут непрерывных оскорблений, которые он неумело пытался скрыть за подобием расспроса о моей жизни, отец смущенно — серьёзно, я и не подозревал, что он так может — смущенно кашляет и интересуется, дословно:«А что — батя твоего хахаля давно от сенатора свалил? Всё строго конфиденциально, между нами?» — А ты? — Кайло опускается на корточки и заглядывает Хаксу в лицо. — А что — я? Я сказал ему чистую правду, что понятия не имею, где твой отец находится и чем теперь занимается. Потом? Немного шантажа, старых добрых пожеланий не сдохнуть от СПИДА, коронное:«Я спрошу ещё только один раз»...Также он пошутил про доверчивую жену, или что-то в этом духе, и благородно предложил подкинуть меня до метро. Хакс стукается затылком о стену и как-то устало спрашивает: — Почему он внезапно стал так обеспокоен характером отношений твоих родителей? Кайло аккуратно разжимает его дрожащие пальцы, берёт Хаксовы ладони в свои и, согревая их дыханием, говорит. — Я не знаю, радость моя…Ты же в курсе, что я с ними уже лет пять не разговаривал. Когда мы… ещё жили под одной крышей, Хан часто просто исчезал. На месяц, два…Мама ничего не говорила, и официально — у них образцовый брак. До сих пор, но я не…Не уверен, что это не стратегия по завоеванию доверия избирателей. Всё-таки развод после стольких лет счастливого замужества…Вряд ли это оценят. Но за каким хреном твоему отцу понадобилось в это лезть? Мы почти год прожили спокойно, — он кладёт голову Хаксу на колени и опускает его руки себе на затылок. — Я даже не забыл про нашу годовщину, радость моя. — Ещё раз скажешь «годовщина» — останешься без праздничного секса! — дёргает его за влажные волосы «радость». На что Кайло фыркает: — Я наивно полагал, что сексом шантажируют только в ситкомах, — и серьёзно продолжает. — Думается мне, что и в этот раз нам не обойтись без тёмного властелина человеческих душ и вивисектора людских пороков…Звоним дедушке? — Звоним…

***

Тремя месяцами ранее. — Это всё не то, Ресслер! Разве ты не видишь, что они — политические трупы? — бессменный сенатор штата Нью — Йорк, первая женщина — кандидат на пост президента Соединенных Штатов, Лея Органа не сказать чтобы закипала, но метафорическая крышечка под действием пара уже позвякивала. — Мне не нужен советник по национальной безопасности, для которого порыв ветра уже представляет смертельную опасность. Тиксон, Роббери, Уоллес — из них же песок сыпется. Даже последнему секретарю в СНБ ясно, что эти мастодонты забыли, с какой стороны из пистолета пуля вылетает, не говоря уже о современных видах оружия. Джон Ресслер был чрезвычайно горд, что именно ему сенатор доверила вопросы кадровой политики своей избирательной кампании. Был горд до настоящего момента, потому что сегодняшняя их встреча скорее напоминала погружение в аквариум с пираньями, а не заслуженное признание его чутья и опыта. Ни один из предложенных уважаемых военных не устроил Органу. И тогда находчивый подчиненный решил сделать ход конём. — Может быть, вы, сенатор, уже имеете кого-то на уме? Лея поморщилась и откинулась в кресле до упора. Стоящий в течение получаса почти навытяжку Ресслер попытался незаметно перенести вес тела на другую ногу, но тут его прервал начальственный вздох. — «Имеете», — передразнила сенатор проникновенным тоном. — Заимеешь тут: все более-менее адекватные — либеральнее неба в солнечный апрельский день, а из консерваторов — у одного памперс протекает, у другого слуховой аппарат на совещаниях выпадает…Нет, чтобы был человек с традиционными взглядами, твёрдыми убеждениями и не совсем в маразме. Она задумчиво смотрит на помощника, который, внезапно потупив взгляд, начинает проковыривать дыру в своих брюках. — Джон, прекратите этот цирк! Что пришло вам в голову? Джону очень хочется ответить:«Ничего, мэм!» и оказаться подальше от этого кабинета и от этой женщины, но благодаря чувству долга (и невыплаченной ипотеке на дом) он берёт себя в руки и, не поднимая глаз, говорит: — Сейчас, когда вы перечисляли…необходимые качества, у меня возникла одна идея, но вряд ли она…придется вам по душе и… — Хватит мямлить! — решительно обрывает его сенатор. — Кто? — Брендол Хакс, мэм! Проклятое «мэм» всё же срывается с языка, и Ресслер уже мысленно прикидывает возможность заложить дом. Ох, его недостроенный бассейн…От бассейна его мысли перекидываются на грядущую бурю, которая грозила разразиться незамедлительно. Нельзя наступать на больные мозоли начальства — а единственный сын, сменивший имя и вероломно покинувший лоно семьи, да ещё и живущий с наследником Брендола Хакса, определённо был такой мозолью. Или, скорее, болезненной, нерубцующейся, трофической язвой.       Да, сын сенатора был той ещё язвой — старожилы рассказывали Джону, что лет десять назад Органа несколько раз приводила его в свой офис, дабы «приобщить к сложному искусству управления». Но каждый раз что-то шло не так: то губернатор штата натыкался на увлечённо расписывающего чёрным маркером дверь в сортир отпрыска Соло (не то чтобы лозунг:«Власть народу — смерть уродам!» не был близок губернаторским взглядам, но вообще-то не был), то разгневанные низшие чины запирали начальское детище в конференц-зале, игнорируя его обиженные вопли и заверения, что он «не подходил к этой кофеварке, и она уже была сломана!» Как-то не заладилось, иными словами, «приобщение», и поэтому с тех пор подчинённые Органы развлекались только немногочисленными, но чрезвычайно яркими слухами о дальнейшей судьбе Бена Соло.       И поэтому теперь Ресслер молился всем американским богам: Бизнесу, Политкорректности, Инициативе и Власти, чтобы сенатор не восприняла его предложение как проявление неуважения. — И почему именно он, Джон? — с пугающей мягкостью тем временем подалась вперёд Органа. Не желая показаться голословным кретином (и просто почувствовав прилив бесшабашной отваги), Ресслер, всё же избегая прямого контакта глаза в глаза, рапортует: — Генерал возглавляет Отдел по оборонной политике и контролю над вооружениями. Его неоднократные высказывания на совете и гражданская позиция позволяют с убедительностью заявить, что более рьяного консерватора трудно вообразить в наше время. И ему пятьдесят четыре. В глубине души Лея понимает, что в предложении Ресслера куда больше здравого смысла, чем ему самому сейчас кажется. Она давно подумывала о генерале как о потенциальном союзнике, но надо же было Бену…Ох, малыш Бенни! И когда всё успело стать таким сложным? Сенатор на мгновение погружается в прошлое и снова вспоминает, как впервые увидела его — всё еще в лёгкой эйфории от анестезии — она тихо смеялась, наблюдая за тем, как её новорожденный сын пытается заехать кулачком по носу медицинской сестре. А теперь один из важнейших компонентов её успеха грозил выпасть из-за выросшего своевольного упрямца. Нет, ей решительно нужен Брендол Хакс, и плевать, как неловко они будут себя чувствовать при встречах! Интересы Америки превыше всего. Органа хлопает ладонью по столешнице и объявляет вздрогнувшему помощнику: — Устройте нам телефонный разговор, Джон. В максимально короткий срок — мне нужен этот человек! Свободны. И пока Ресслер спешно покидает её кабинет на подгибающихся ногах (слава всем богам — бассейну в данный момент ничего не угрожает), она задумчиво косится на часы и решает переночевать в кабинете. Завтра будет новый день, который на ещё один шаг приблизит её к цели — с генералом Хаксом или без него, но лучше бы, конечно, с ним.       Брендол Хакс этим утром не готов к неожиданным новостям. Он не готов ни к каким новостям — на самом деле. Из-за мигрени ему кажется, что половина головы у него объята пламенем, а на другой половине справляет новоселье семейство слонов. Но звонок из офиса сенатора Органы не оставляет выбора даже лучшей на свете секретарше (в чём и под пытками генерал никогда не признается, но за что отдельным пунктом благодарит Господа над ежегодной индейкой вот уже пятнадцать лет подряд). Джина заходит бесшумно, двигается плавно, в глаза не смотрит и говорит до невозможного конспективно. — Сенатор Органа. Телефон. Срочно, — и добавляет уже по праву долгого сотрудничества. — Это шанс. Она выходит также незаметно, и три…два…од… — Джина! Сигареты, соедини через закрытую линию через десять минут…И дай те чёртовы таблетки, которые прописал тот шарлатан… Лея ждёт. Десять минут — хороший знак, значит собеседник уже представлял грядущий разговор, и эта задержка — лишь дань уважения чрезмерно занятому делами государственной важности человеку. Ничего, за столько лет в политике она научилась давать мужчинам почувствовать себя «решателями», чтобы, не дай Бог, не оскорбить их достоинство и не уронить авторитет. Это было легко — вот и теперь она задумчиво листает ежедневник, ожидая сигнала от Ресслера, и, когда получает его, неспешно расстёгивает пуговицу на пиджаке и берёт трубку, кивком выпроваживая помощника за дверь. — Доброе утро, генерал. Я уверенна, что наш конфиденциальный разговор положит начало взаимовыгодному сотрудничеству. Брендол не уверен насчёт сотрудничества, и утро для него уж совсем не доброе. — Сенатор. Хотелось бы узнать, чем вызван ваш интерес к скромному служителю национальной безопасности. — Не стоит преуменьшать своего влияния, наш скромный глава Отдела по оборонной политике. Мне известно, что сам президент прислушивается к вашим соображениям относительно Восточного региона, — Органа делает первый ход, используя проверенный слух относительно единожды высказанного президентом Хаксу:«Неплохая мысль, генерал!». Насколько ей известно, дальше устного одобрения дело не пошло, но надо ли об этом теперь упоминать? — Возможно, сенатор, возможно, — генерал, разумеется, видит хитрость насквозь, но это ничуть не мешает ему довольно почесать подбородок, отгоняя всполохи головной боли приятными воспоминаниями. — И всё же — у вас есть что-то конкретное для меня? Лея подбирается в кресле и делает следующий шаг: — Как наиболее вероятному кандидату от республиканцев на грядущих президентских выборах мне необходима чёткая военная программа: противодействие терроризму, сохранение потенциала, славные традиции, безопасность гражданского населения. И мне нужен человек, который сможет стать лицом этой программы. Человек с безупречной служебной репутацией и традиционными взглядами. Непогрешимый лидер, за которым пойдут люди. Но не настолько харизматичный, чтобы отвлечь внимание на себя. Я вижу вас в этой роли, генерал Брендол Хакс. А вы — вы видите себя в рядах моих союзников? «Чёрт, а ведь эта баба и вправду может стать президентом!» — уважительно тянет про себя восхищённый слушатель. Но говорит он — как опытный стратег — совсем другое: — Всё это звучит захватывающе, сенатор…Но не могли бы вы предоставить действительно веский аргумент в вашу пользу? Такие речи хороши для дебатов, а не для вербовки сторонников… — Я хотела бы сначала услышать ваши пожелания, генерал, — Лея уже знает, чего запросит доблестный военный в награду за свою службу, но хочет, чтобы инициатива исходила от него. Хакс поднимается на ноги — вот и настал тот момент, когда он может получить пропуск на самый верх. И президенту придётся не только выслушивать, но и принимать к сведению его предложения. В его руках наконец-то окажется реальная власть, а не эта бумажная канитель, в которой погряз весь СНБ. — Министерство обороны. Не заместитель, не начальник штаба, больше никто. Вы официально предлагаете мне эту должность сразу после объявления результатов подсчёта голосов. — Я готова с вами это обсудить, генерал, но… — Но это не телефонный разговор, сенатор, — заканчивает фразу Брендол и то ли из-за мигрени, то ли из-за промелькнувшего вдали собственного министерства не может удержаться от вопроса: — Одного я не могу понять: как у такой разумной женщины мог вырасти такой пидо...сын-придурок? — Могу задать вам тот же вопрос, генерал. Тот же вопрос...