Чумной маскарад

Чума лишила всех без исключения способности любви и даже дружбы. Ибо любовь требует хоть капельки будущего, а для нас существовало только данное мгновение. Альбер Камю

Плеск воды за бортами гондолы начинал нервировать. Пассажирам оставалось только рассуждать о Боге. — Священное писание Амора гласит, что после смерти мы отправимся в Амилет, господин Грин. Лишь избранные герои, достойные сыны Костелии предстанут перед Амором, — заявил старый священник. — Полно, святой отец. Реки Гаристы сейчас итак подозрительно похожи на воды Амилета. На заре по столице вновь прошелся мор, и кто-то, как и господин Грин, обнаружил свою матушку, лежащую бездыханной в холодной постели. Она, быть может, задохнулась во сне от бубонов, или потеряла так много крови, что сердце попросту отказало. Самое страшное в Гарристе — просыпаться по утрам. — Господин Грин, дуэли запрещены священным писанием! — Да заткнись ты! — буркнул лодочник, прибавляя ходу. Весло в его крепких руках колыхало зеленые, как чума, воды, и город с восходом солнца окрасился в похожие тона. Позади осталось помпезное, оцепленное констеблями имение Гринов, впереди — богатые кварталы центрального острова, где по заявлением королевских глашатаев чумы нет и быть не может. Разводные механические мосты давно подняты, чума, утверждают они, осталась в карантинных кварталах и старом городе. Они лгут. И в этом беда Гаристы — все лгут, ведь сладкая ложь приятнее горькой правды. В изумрудном мареве показались выстроившиеся у причалов канала магазинчики, и каждый кричал красной надписью «Закрыто по случаю чумы!». Там на витринах засохшие булочки, украшения, рай для вора из старого города. — Господин Грин! Я уже проводил вашу матушку в последний путь, — прокряхтел священник. — Я, как и вы сожалею, что по доносу Фалькона пришлось оцепить имение, я … — Дуэли не миновать. Успокойтесь, святой отец. — Я не намерен хоронить и вас! Господин Грин, еще совсем зеленый опрятный юноша улыбнулся и, потирая острый бледный подбородок, сверкнув глазами сквозь очки, спросил: — А что если я и хочу умереть? Полина завтра выходит замуж за Фалькона — человека, написавшего на нас донос, маму я встречу в Амилете, не иначе. — Он согрешил, Амор его накажет, вы же… Проявите милосердие, Амор… — Амор не учил милосердию, святой отец. Кровь в этом мире реками лилась и будет литься за него. Прольется и сегодня, я вам обещаю. Священник крепко сжал в руках жемчужную нить — священный символ. — Дело ваше. Но отпевать я вас не буду. — Тогда ступайте, как причалит лодка. Пусть в случае гибели меня отмолит епископ Аврелли из Гаристского собора. Собор. Александр Грин неспроста вспомнил о нем. За чередой давно опустевших магазинчиков и бетонных построек показался длинный черный шпиль, расплываясь в утреннем тумане, кутаясь в серые грузные облака. Но он был где-то там, далеко, в самом центре острова, а впереди виднелась усадьба, где должна была решиться судьба, где скоро прольется кровь, где восстановится справедливость.

***

Алебастровые вазы, украшенные гирляндами из овощей и фруктов, стояли у заветных дверей. За веерными окнами галереи ветер набирал грозную штормовую мощь, раскачивая ветви декоративных деревьев и кустарников. Ясный день становился все пасмурнее, все угрюмее, будто природа предчувствовала беду. Слуга поклонился перед только что прибывшим дуэлянтом — Александром Грином — и распахнул двери гостиной. Вошел Александр молча, поправив лацканы клетчатого костюма, сурово и немного печально посмотрев на зрителей. Они — представители знати всех мастей — выстроились полукругом в ожидании запретного зрелища. В центре, под фреской, стоял секундант с футляром в руках, в другом углу, в кожаном кресле, расположился противник. — Вы-с как всегда не пунктуальны, Грин! — прошепелявил облаченный в камзол¹ и алонжевый² парик молодой мужчина. Он не торопясь поднялся на ноги, выпрямил плечи и размял пальцы. Из-под тонко выбритых бровей на Грина презрительно посмотрели маленькие глазенки. — Ах, негодяй Фалькон, и вновь вы желаете меня опорочить… — покачав головой, промурлыкал Александр. — Вот только на сей раз не перед любимой дамой, а в глазах достопочтенной публики. Это вы прибыли раньше, это ваш хронометр спешит. — Вздор! — Прошу прощения, ваша светлость, но он прав, — шепнул кто-то из толпы, — сейчас ровно полдень. Его поддержали остальные сверившие часы господа, и Фалькон изменился в лице. На скулах едва заметно заиграли желваки, уголки усов приподнялись. — Что ж, хоть где-то вы, подлый обманщик, преуспели. Сути это не меняет: сегодня ваше безжизненное тело бросят в повозку с «чумными». — Вы вечно спешите, Фалькон, — язвительно ухмыльнулся Александр. — Полагаю, если мне и суждено погибнуть на дуэли, а Полине стать вашей женой, то когда дело дойдет до первой брачной ночи… — Щенок! — вспылил Фалькон. Точно молния, он бросился к своему противнику и схватил того за горло. Впрочем, c лица Александра так и не исчезла взбесившая его ухмылка. — Господа! Уймитесь! — жестко отрезал секундант. — Разойдитесь по углам и ждите, когда буря стихнет. После решите все ваши разногласия во дворе. — Знаешь, Фердинанд, а в бездну двор! — в порыве ярости воскликнул Фалькон. — В бездну! Пускай дуэль будет прямо здесь, будь уверен, я не промахнусь. Сынок чумной суки получит пулю точно в сердце. Кто-то из толпы возразил, но секундант, не проронив больше ни слова, открыл футляр и предложил дуэлянтам выбрать пистоли. Фалькон медленно отпустил Александра и собрался взять пистоль, но тот опередил его, выхватив оружие буквально из-под носа. Фалькон что-то недовольно фыркнул, но от очередного оскорбления удержался. — Орел или решка? — спросил Александр. — Орел. На беду, монета упала совсем не так, как хотелось ему. Секундант вынес приговор: — По итогам жеребьёвки первым стреляет Фалькон! Дуэлянты встали спина к спине. Зрители разбрелись по углам галереи, чтобы не оказаться на линии огня. — Расходимся! Волнительный миг наступил, как только противник занял позицию и направил на него пистоль. Фалькон не стал стрелять сразу. Ощущая сладостное превосходство, он решил напоследок отыграться за издевку: — Дрожишь, мальчишка? Знаешь, я передумал! Я выстрелю не в сердце, а в живот, чтобы ты долго и мучительно умирал от раны. Ты будешь звать свою поганую мамашу, из-за которой передохли добрые люди в поместье рода Гринов. Будешь умолять врача вытащить пулю, но будет слишком поздно. И ты, гаденыш, так и не узнаешь, кто благородно погасил очаг чумы. Начав понимать, что к чему, Александр занервничал сильнее, в пальцах пистоль заходил точно в пляске. Дышать стало непередаваемо тяжело, сердце бешено заколотилось в горле. — Да, господа! — торжественно обратился Фалькон к гостям. — Это я передал достопочтенному констеблю, что в поместье Гринов свирепствует чума. Я сделал Гаристу чуточку чище и сделаю еще раз прямо на ваших глазах! Картинно воскликнув: «Пли!», Фалькон нажал на спуск. Прогремел выстрел, гости в унисон вскрикнули, инстинктивно поежились и зажали уши. В воздухе повис горький запах пороха. Александр стоял как ни в чем не бывало, точно одна из мраморных статуй в этой галерее. Он, затаив дыхание, застыл, потом, чуть придя в себя, попробовал понять, куда же попала пуля. Противник расставил все по своим местам. — Он испортил мой пистоль! Он испортил мой пистоль! — закричал Фалькон. — Фердинанд, ублюдок, сколько мальчишка заплатил тебе, чтобы ты не зарядил мой пистоль? Потупив взгляд, секундант что-то едва слышно прошептал. «Выстрел был холостым!» — заликовал Александр. Наступил его черед. Он с детства учился стрелять, отец не раз брал его на охоту. Убить Фалькона было проще простого, но то, что он устроил, даже близко не походило на дуэль. Только на цирк. — Отберите у него пистоль! Он же жулик! — продолжал беспомощно кричать «оскорбленный» дуэлянт. Цепные псы в ливреях кинулись к Александру, на что он взмахнул рукой, направив пистоль на резко отпрянувшего назад Фалькона. Когда лакеи подошли совсем близко, Александр нажал на спусковой крючок, отпугнув их громким хлопком. В ушах больно зазвенело, все происходящее воспринималось нечётко, размыто, словно через мутное стекло. К дуэлям невозможно привыкнуть. Гости снова встрепенулись в животном испуге, решив, что пуля пробила голову Фалькона. Однако тот, в том же оцепенении, что и Александр минуту назад, стоял, не замечая, как из уха потекла струйка крови. Лопнула барабанная перепонка. За его спиной висела картина: Аден Амор стоял на холме, взирая на Гаристу. Теперь в сердце Бога образовалось внушительное отверстие. Воздух наполнился голосами. Поняв, что все-таки произошло, господа и дамы принялись обсуждать поступок Александра. Фалькон, сам, похоже, не понимал, зачем его противник — по слухам неплохой стрелок, сделал это. И сейчас Фалькон собирался с мыслями, чтобы вновь обернуть ситуацию в свою пользу — обвинить противника в трусости. — Вы посмешище! Ваш вызов мне оскорбителен. Ваше поведение достойно сопливого мальчишки, но не дворянина. Довольно! — Бравурно воскликнул Александр, намеренно выстреливший чуть правее, чем, пожалуй, стоило бы. Почему-то до этого момента в нем так и искрила уверенность, что после обличающих слов, публика, как в романах про отважный рыцарей, склонится на его сторону, зарукоплещет и освистает Фалькона. А что в итоге? Сумбур фраз и череда злых осуждающих взглядов. К Александру подошел пожилой граф и подвел итог: — Убирайтесь отсюда прочь, господин Грин. Вам не место среди нас. Не имеет значения, честна ли победа. — Уверенный суровый тон сменился полушепотом: — Я много повидал на своем веку. Эти люди надеялись, что вы умрете. Вы не оправдали их ожиданий. Наступило тягостное осознание: маму не вернуть из сада Амора, как не вернуть конфискованное имение. Не склонить на свою сторону высшее общество, для которого дворянин без денег ничего не стоит, не вернуть Полину. — Прощайте, господа. — Вы что, дадите ему уйти? Живо схватите жулика, и пусть гниет в Восточном Бастионе! — наконец нашелся Фалькон. — Нет, оставьте его, пусть идет, — в заключение сказал граф. «Астор, нужно найти Астора!» — последнее, о чем подумал Александр.

***

Точно гигантская хрустальная люстра сияла в нежно-розовых сумерках усадьба барона Самуэля Астора. Бал-маскарад был открыт полонезом — не просто танцем, а целой процессией. Но потом, после прелюдии, оркестр зазвучал в задорном быстром темпе, замелькали в разноцветных залах пестрые людские силуэты, стали громче радостные голоса, обольстительнее смех. Под строгим взором изображенных на портретах королей пустились в пляс влюбленные пары. И вот уже в разгаре танца из огромного золотого фонтана полилось шампанское, зазвенели бокалы. Этому вечеру не хватало всего лишь одной, в общем-то, незначительной детали — присутствия на публике хозяина усадьбы. Всем и так было весело, никто и знать не хотел, где сейчас господин Астор. Тем расточительнее, тем ужасающе был хохот молодых аристократов, ведь за ним и музыкой совершенно не слышны были истошные крики бедного Самуэля. Под надзором гардекора¹ он лежал на кровати в гостевых покоях. Недавно прибывший доктор в респираторе один за другим вырезал скальпелем бубоны, пускал кровь. — Какая боль! Амор всемогущий, какая боль! — в муках вопил Самуэль. Он — воинствующий атеист, поверить не мог, что упоминает имя создателя, что готов молить его о помощи, лишь бы стало легче. Знал бы он, что ночь, проведенная с простолюдинкой, может обернуться для него такими последствиями. Знал бы он, что эта симпатичная рыжая стерва поставит крест на всех его планах, заразив чумой. — Тише, прошу, тише, барон, — успокаивающе пробубнил доктор, — остался последний… Последний надрез, последний зверский вопль. Когда кровь крохотным фонтанчиком вырвалась из разрезанного бубона, Астор судорожно задышал, отчаянно стараясь прийти в себя. — С вас сорок золотых, — подытожил доктор, наложив бальзам. — Не ведите себя по-скотски, не заламывайте цену, — грозно пробасил гардекор — суровый мужчина в ливрее. — Простите за дерзость, но скот здесь вы. Я прошу ровно столько, сколько любой другой уважающий себя столичный врач. — Юли-и-й, — простонал Самуэль, — дай ему проклятые сорок золотых, и пусть катится прочь! Гардекор, несмотря на свой суровый нрав, не посмел ослушаться указа и протянул доктору два мешочка монет. — Всего доброго. Советую до завтра не вставать с постели. Храни вас Аден Амор, — сказал доктор перед тем как покинуть покои. — Юлий, Юлий, — лепетал обессиливший Самуэль, — помоги мне встать и одеться. Скоро сюда приедет Механист — мой добрый друг. — Но врач сказал… — В бездну врача! Гардекор помог надеть своему господину брюки-клюлоты поверх чулок и расшитый золотой нитью жюстокор², затянул манжеты на рукавах белой сорочки, подобрал обувь. Самуэль, взявшись за его мощную руку, поднялся с постели. Встав перед зеркалом, он надел парик и надушился. — Ваше превосходительство! Господин Механист ожидает вас в бальном зале, — доложила проворная служанка. — Передайте гостям, что я сейчас буду. Чтобы унять жгучую боль, Самуэль сделал глоток целебного снадобья. Потом, почувствовав небольшое облегчение, переступил порог. В бальном зале по-прежнему бравурно гремела музыка, но едва гости завидели вышедшего из покоев хозяина, дирижер сделал короткий ловкий взмах. Скрипки, трубы, гобои вмиг стихли. — Господа! — торжественно объявил, до этого развлекавший гостей, камердинер³. — Поприветствуйте хозяина дома, организатора этого чудесного бала-маскарада — барона Самуэля Астора! Бледный, едва державшийся на ногах Самуэль, поклонился, как предписывал ему этикет, поприветствовал гостей. Кругом воцарилась такая тишина, что он ясно услышал, как в другом зале кто-то разбил бокал. Все, видимо, ждали от него речи, быть может, подробностей о новой книге, но Самуэль долго не мог выдавить и слова. — Бар-р-он Астор! — грассировал знакомый голос. Толпа расступилась. Наслушавшиеся сплетен дамы сделали несколько шагов назад и спрятали выбеленные лица за веерами. В центре зала остался стройный высокий человек в буром сюртуке⁴ и лисьей маске. Нередко люди шептались, что он колдун или демон. У него даже нормального имени никогда не было. Как помнил Самуэль, с самого его появления в Гаристе все всегда обращались к нему просто — господин Механист. Его изобретения будоражили разум обывателей и приводили в бешенство представителей церкви. Его идеи по достоинству оценивали в высшем обществе и считали бесчеловечными в кругах моралистов. Он заставлял любить и ненавидеть себя. Он никого не оставлял равнодушным. Самуэлю всегда было немного страшно приближаться к нему, и он сам себе не мог объяснить, по какой причине. В этот раз Механист первым зашагал навстречу, цокая каблуками лакированных туфель. В знак уважения сняв лисью маску, он пожал Астору руку и как друга похлопал по плечу. — Рад приветствовать у себя на светском вечере. Как ваши последние исследования? — Неплохо, а впрочем… к чему эти утомительные прелюдии? Вы, должно быть, хотели поинтересоваться насчет эликсира, Астор? — догадался Механист. «Эликсир! Эликсир. Эликсир…» — донеслись перешептывания гостей. — К моему глубокому сожалению, да, — тихо, чтобы никто не услышал, признался Самуэль. Механист, также понизив голос, сказал: — Вам повезло, он у меня. Толстое лицо Самуэля расплылось в довольной улыбке. Быстро сообразив, что делать, он во всеуслышание спросил у Механиста: — Друг мой, а не пройти ли нам в мой кабинет? Вы ведь плавали на остров Свободы, так? — Совершенно верно. — Что ж, буду рад выслушать ваши истории, хе-хе… Покидать публику сейчас было в высшей степени невежливо, но Самуэля куда больше заботил заветный эликсир. Ему не терпелось получить его, сделать всего глоток, чтобы исправить ошибку и спасти драгоценную жизнь. Бухнул огромный барабан, оркестр заиграл вальс, но никто кроме одной пьяной пары не начал танцевать. Зал утонул в сплетнях, и вот уже лакеи принялись останавливать самых любопытных зевак, кинувшихся следом за хозяином. Механист и Самуэль в сопровождении гардекора шли к кабинету. И тут совсем некстати за ними увязался какой-то юноша, его лакеи не смогли вовремя остановить. — Ваше благородие! Господин Астор! Юноша выглядел обеспокоенным и несобранным: его клетчатый пиджак был застегнут лишь на одну пуговицу. На голове поверх длинных, черных, зачесанных назад волос, неровно сидел фетровый цилиндр, а на носу — круглые очки. Упитанному Самуэлю он также показался исхудавшим и наверняка бедным. И пускай его тело по-прежнему горело от боли, пускай он спешил испить заветный эликсир, его снобизм не позволил ему оставить незнакомца без колкого упрека. — Вы кто такой? Как вас сюда впустили? Вы похожи на гадкого бродягу с улицы! — Мое имя Александр Грин, — расторопно представился юноша, поклонившись и сняв шляпу. — И о нет, вы ошибаетесь, ваше благородие. Я представитель знатного рода. Вы когда-то были другом моего отца — капитана Теодора Грина. Моя матушка, к всеобщей скорби, скончалась от чумы. Незадолго до смерти она велела найти вас, сказала, что вы поможете. Видите ли, подлые языки оклеветали нас, и мы потеряли родовое имение… — Весьма занятно, — проворковал Механист, потирая тонкие щегольские усы. Глаза Самуэля недоверчиво сверкнули, он поморщился, выслушав все это. Полный отторжения ответ не заставил себя долго ждать: — Я действительно когда-то знал вашего отца, молодой человек. К огромному сожалению, знаю и вас. Юноша изумился. Выдавив неловкий смешок, он быстро опроверг Самуэля: — Но вы не можете. — Могу, ведь это вы недавно приняли вызов на дуэль? Вы испортили пистоль поэта Фалькона? Думали, этот скандал останется незамеченным в высшем свете? Юноша дрожащей рукой поправил очки и попытался оправдаться: — Все было совсем не так! Господин Астор, вы просто не понимаете, он увел мою невесту. Все обернулось против меня. Вызвав меня на дуэль, Фалькон просто хотел добить… — Довольно, Грин! Я действительно знал вашего отца до войны, он действительно был капитаном парофрегата и ушел на дно вместе со своим кораблем. Вы же не достойны его фамилии. Вам самое место в старом городе. Убирайтесь с глаз долой! — Нет! Подождите! — Юлий, выведи эту падаль из моего дома! — не стерпел он. Гардекор заломил руки юноше с такой силой, что едва ли не послышался хруст. Несчастный простонал от боли и продолжил возмущаться, за что получил крепкий удар по спине. К нему присоединились еще несколько лакеев и повели незваного гостя к выходу. — Он что, действительно стрелялся с Фальконом? — полюбопытствовал Механист. — Да, — с тяжелой одышкой подтвердил Самуэль, — мерзкий типчик, каких сейчас как грязи. Вот таких чума и должна была забрать первыми. — Мои соболезнования. После они до самого кабинета не перекинулись и парой слов. Механист, продолжая громко щелкать каблуками, опережал шаг. Самуэль же, чувствуя сильное желание сесть или лечь, из последних сил шагал следом. Он ощущал, как от неуходящей боли начинает кружиться голова, боялся, что скоро станет еще хуже. От других комнат и залов кабинет отличался скромностью. Ни картин, ни мраморных фигур. Только большая настенная карта и охотничьи трофеи. В центре возле камина стояли бархатные кресла, в которые Самуэль и предложил сесть. — Хотите, я прикажу развести огонь? — Ни в коем случае. Не хочу больше задерживаться. — Механист напомнил, что терпеть не мог прелюдии, а потому решительно перешел к сути: — Что ж, эликсир у меня. Теперь, когда нет лишних глаз, я могу сказать, что ваши вложения не пропали даром. На острове Свободы действительно нашли лекарство от чумы, слухи не лгали. Кстати, слышали о докторе Риччи? — Не слышал, но это большая радость! — Да-да, хотелось бы напомнить, что вы хоть и мой хороший друг, но внесли лишь предоплату. Сами понимаете, дорога обошлась мне недешево, как и, разумеется, лекарство. Тем более город сейчас на карантине, пришлось подкупить нужных людей, чтобы покинуть его на время. — Конечно, я помню, — заверил Самуэль. — Я, собственно, потому и пригласил вас сюда, чтобы расплатиться. Извините, что пришлось пригласить вас в разгар моего маскарада. Я, к величайшему сожалению, спешу. Я надеялся, что вы вернетесь из плаванья раньше. Механист участливо покивал, демонстрируя незаинтересованность в оправданиях. Не медля, Самуэль снял карту, за которой скрывался сейф. Несколько раз прокрутив ручку, он ввел нужную комбинацию и открыл его. Пять золотых слитков легли в кожаную сумку. — Этого достаточно? — ухмыльнувшись, спросил Самуэль. — Более чем. Механист взял сумку и, не обронив ни слова больше, протянул томящемуся от нетерпения Самуэлю крохотный пузырек с синей жидкостью. — Спасибо! Спасибо, дорогой друг! Отныне вы мой самый желанный гость. Что ж, можете присоединиться к гостям. Пейте, развлекайтесь, вы не думали подыскать себе даму сердца… Механист издал легкий смешок. — Нет, помилуйте. Дамы отнимают много времени и средств. К тому же порой не знаешь, что скрывается под маской… Вы заметили одну интер-ресную, — снова грассировал он, — особу в черном? — Особу? — Да. На ней мужской плащ и птичья маска. — Вздор! Просто какой-то кошмар! — взялся за голову Самуэль. — Неужто еще один человек просочился на мой маскарад без приглашения? Ни одна приличная дама не оденется столь безвкусно. Или не дама? Механист пожал плечами. — Найдите ее и узнайте все сами. Что ж, а я вынужден покинуть вас. — Уходите? Так сразу? — немного разочарованно сказал Самуэль, придерживаясь светских формальностей. — К большому сожалению. Меня ждет лодка. Я очень спешу, — сказал он напоследок, направляясь к большим дубовым дверям. — Прощайте, дорогой друг! Наконец проводив Механиста, Самуэль понял, что без лишних глаз может принять заветный эликсир. Он сел в кресло, со священным трепетом откупорил пузырек, будто это был какой-то таинственный ритуал. Терзаемый тишиной и паранойей, он оглянулся и приготовился сделать глоток. «А если не поможет?» — усомнился Самуэль. Резкий горький запах заставлял воротить нос. Из пузырька, извиваясь будто змей, выползал пар. Человек, с ранних лет отрицавший Бога, известный публицист и аристократ, закрыв глаза, сложив руки, принялся по памяти читать слышанную от силы пару раз молитву. — Амор Всемогуший, спаси меня! — прозвучала последняя строка перед неизбежным. Вдруг послышался стук в дверь, задергалась ручка, а затем раздался взволнованный голос гардекора: — Ваше превосходительство, срочно откройте! «Откройте?» — больно ранила сознание мысль. В одно короткое мгновение, позабыв про заветный пузырек, Самуэль рванул к двери и принялся нервно теребить ручку. — Что за колдовство! Кто запер дверь! — закричал он и в панике проронил ругательство. — Механист, это ты, сукин сын?! Ты увел мои ключи, сволочь поганая? Кто-то тихо, грузно дыша, подкрался к нему сзади, положил мертвенно холодную руку на спину и так печально проронил: — Нет, это не Механист. Затаив дыхание, Самуэль обернулся и отчаянно вскрикнул, увидев чудовище, что одним взмахом схватило его за шкирку и притянуло к себе. Два стеклянных красных глаза смотрели на него с костяного лица, похожего на птичий клюв. — Кто ты? — дрожа от ужаса, спросил он. Ответом стал смертельный удар в сердце. Тонкий, невероятно острый кинжал пронзил грудь так быстро, что Самуэль не успел в последний раз увидеть свет далекой звезды за окном. Не успел ничего сказать. Не успел попрощаться. Глазные яблоки закатились и побелели. Изо рта вырвался угасающий хрип. По засохшим губам потекла тонкая алая струйка, обагрив сорочку. Безжизненное тело застыло в руках упавшего на колени чудовища.

***

Не чувствуя плоти, Самуэль очнулся в украшенной венками гондоле. Над головой ослепительно сияли кристаллы, отовсюду, точно флейты, звучали высокие, очевидно не человеческие голоса. Вокруг пахло серой или гноем или… Самуэль не знал, чем. Он отчаянно старался вспомнить, как глупые и наивные, по его мнению, верующие называли это место. — Это Амилет, — точно прочитало его мысли чудовище, в мощных руках сжимая весло, направляя гондолу по течению подземной реки. — Амилет… Скажи, незнакомец, неужели я согрешил? Ведь я никогда не делал ничего плохого. Я не пошел на войну, потому что не хотел проливать кровь! Я отрицал вашего Бога, потому что его святым именем верующие оправдывали самые бесчеловечные поступки! — фразу за фразой в слезах восклицал он. Чудовище черной рукой коснулось костяного клюва и трещины пошли по швам. Сразу стало ясно, что это вовсе не лицо, а обыкновенная маска. В масках еще недавно в присутствии Самуэля обманывали гостей гадкие на лицо дамы. Она рассыпалась на миллионы крохотных осколков — Самуэль в изумлении увидел суровый лик родного брата. — Винсент, это ты?! О Амор! Что они с тобой сделали? Ты же умер! Брат скорбно промолчал. Река за бортом грозно забурлила, запенилась и зашипела как зверь. Гондола остановилась, закружилась в безумном водовороте. Над ней возвысились двенадцать черных призрачных силуэтов, и Самуэль в панике вжался в корму лодки, приковав испуганный взгляд к ледяным бестелесным созданиям, подплывающим все ближе и ближе: — Винсент, не отдавай меня им, молю тебя, брат, не отдавай! Я раскаюсь за все! Я раскаюсь! — повторял обезумевший от горя Самуэль. — Слишком поздно, — сурово вынес он вердикт, — прощай, брат. Силуэты окружили гондолу и затянули какое-то заклинание. Безликие, безмолвные, бесплотные. Руками-нитями они схватили очередную душу и…

***

Винсент Астор вышел из состояния, близкого к трансу, когда лакеи выбили дверь и в комнату ворвалась вооруженная охрана. Пальцы еще сжимали злосчастный ключ, на полу лежал окровавленный кинжал. — А ну живо подними руки над головой, ублюдок! — крикнул гардекор, крепко сжимая пистоль. — Констебль! ⁵ Кто-нибудь, позовите констебля! — раздался еще чей-то назойливый крик. Из толпы людей с оружием вышел человек в шлеме и длинном голубом кителе. — Констебль Гэбриэлл. Сдавайтесь! — скомандовал он. Винсент так и не поднял руки. Из-под костяной маски невозмутимо донеслось: — Замечательно. Унизительно было бы сдаться прислуге. Констебль Гэбриэлл, прежде чем я сдамся, позвольте обратиться ко всем присутствующим здесь и разъяснить этот неприятный инцидент. Служитель закона нахмурил брови. — Говори. — Меня зовут доктор Винсент Астор. Как и вы, констебль, я подчиняюсь законам этого государства. Человек, лежащий мертвым, барон Самуэль Астор — был заражен чумой. Он скрывал это, пользуясь связями и прячась в этом имении. Это, как вы знаете, противоречит второй поправке кодекса. Как порядочному гражданину ему следовало бы собрать вещи и в течение трех дней прибыть в карантинную зону, но… Подвергнув опасности жизнь сотен людей, созвав их на этот бал, он нарушил еще одну поправку. — Что ты, во имя Амора святого, несешь? Винсент достал из-под плаща бумагу и во всеуслышание зачитал главное: — Святейшим распоряжением епископа Григория Аврели признать барона Самуэля Астора еретиком и государственным изменником. Принять необходимые меры: доставить в карантинную зону и применить санкции. При оказании сопротивления — действовать по обстоятельствам. Подписано патриархом Марком де Лонэ. Констебль и все присутствующие в кабинете люди замерли от удивления. Винсент молча протянул бумагу служителю порядка и подвел итог: — Хочу также напомнить, что каждый медицинский работник в Костелии подчиняется церкви. Понимаю, констебль. Для вас это безусловно удручающая новость. Однако боюсь, вам придется попросить цепных псов ныне покойного господина сложить оружие, а меня немедленно отпустить. Меня ждут с докладом. В тот вечер больше никто из участников маскарада не проронил и слова. Даже суровый констебль опустил пистоль и молча проводил взглядом таинственного чумного доктора. Гости в немом ужасе расступились. Шаги Винсента Астора удалялись, эхом отзывались в длинных коридорах, а потом стихли. Люди же по-прежнему ощущали его незримое присутствие. Где-то вдали мрак медленно, пожирая последние лучи света, подкрался к гавани.

***

В самом сердце столицы высился поражающий воображение Гаристский собор. У двухэтажных узких окон, у самого портала несли вечную службу каменные чудовища из Амилета — приюта грешных душ. Пронзенные мерцанием свеч витражи изображали становление и святой путь Бога — Адена Амора. Острыми стрелами тянулись к небу, исчезая в повисшем тумане, четыре темные башни, окружая одну, самую высокую, что, казалось, еще чуть-чуть — и коснется облаков. Там в тесной, заваленной книгами и свитками комнате, ютились шкафы со свитками, маленькая кровать и икона над комодом с лекарствами. На заваленном бумагой и перьями столе стояло устройство с гравюрой на лицевой стороне: «Домашний фонограф г-на Механиста». Где-то внизу, в зале, где на вечернее богослужение собрались прихожане, пронзительно и громко заиграл орган. Хор идеально чистых голосов эхом донес слова из мессы. На втором куплете в комнату на вершине башни вошел воистину демон из Амилета: в черном длинном плаще, узких брюках, туго зашнурованных сапогах и широкополой шляпе. От него пахло ладаном. Его вполне можно было принять за человека, но только увидев со спины — вместо лица из-под капюшона выглядывала внушительная костяная маска с алыми стеклами в прорезях для глаз. Он выточил ее, по-видимому, из черепа огромной хищной птицы. Ходили слухи, что эта маска не раз спасала ему жизнь, а потом и вовсе приросла навечно. Левая рука в черной перчатке легла на рукоять фонографа. Правая достала из верхнего ящика письменного стола валик и разместила его на вращающейся спирали. Хор внизу стих, из-под маски донесся тяжелый голос: — Запись девятнадцатая. Восемьдесят четвертое число второй луны. Доктор Винсент Астор. Гариста — сосредоточение власти над всем цивилизованным миром, столица королевства. Великий город, основанный самим Аденом Амором. Город, которым мы все гордимся. Неужели какие-то жалкие насекомые и птицы поставили его на грань вымирания? Когда парофрегат «Длань господа» привез эту заразу с материка, никому не было до нее дела, никто не забил тревогу, кроме меня — человека, который был вынужден бороться с ней там, на поле битвы, который видел мучительную смерть солдат, который хоронил друзей одного за другим! От чумы до сих пор нет лекарства, мы обречены… Людям стоило бы взглянуть правде в глаза: наш город умирает, и единственными пригодными к жизни домами остаются поместья тех, кто достаточно богат, чтобы отгородиться от суровой реальности. Выживет ли Гариста, если в ней останутся только жадные толстосумы и их жалкие лизоблюды? Сомневаюсь. Так уж вышло, что чума заразила не только наши тела, но и наши души. Общество больно. Болен и я… Сегодня за ужином был убит известный публицист, господин Самуэль Астор. Убийце был отдан приказ: расправиться быстро и в рамках закона. Убийца сделал свое дело… Внезапно скрипнула входная дверь, но говоривший даже не вздрогнул. — Сын мой… — старческим голосом обратился к нему некто из темноты. — Да, Владыка. — Ты говоришь ужасные вещи, сын мой, — вновь использовал он это обращение. — Упадочничество — есть страшный грех. А в тяжелые времена смертным его не прощает не только Бог, но и государство. Из темноты показался облаченный в альбу епископ, пожилой человек невысокого роста, чьи потухшие глаза вселяли необъяснимый холод в душу. — Я знаю, Владыка. — Ко всему прочему, ты пропустил литургию. — У меня была на то причина, — вновь невозмутимо ответил Винсент. — Я хоть и задержался, но выполнил поручение. Больше мой брат не будет богохульствовать. Никогда, клянусь Амором. В открытое окно ворвался поток холодного ветра и разметал лежащие на столе бумаги, однако собеседники будто и не заметили этого. Епископ замер, а потом с придыханием спросил: — Винсент, ты правда нашёл в себе силы убить брата? — Когда на войне гибли люди, он писал свои упаднические книги. Когда в Костелию пришла чума, он начал отрицать Бога. Этот человек — наш враг. Он заслужил свою смерть. Винсент старался вкладывать воодушевление в каждое слово, но звучало это как-то натянуто, неестественно даже если бы это говорил фанатик. Епископ только безрадостно улыбнулся и несколько раз беззвучно похлопал в ладоши. — Браво, доктор. Будь уверен, Аден Амор смотрит на тебя с небес и гордится. Как ты должен помнить, священный кодекс гласит, что любой еретик, посягнувший на святую власть церкви, должен быть жестоко наказан. Ты, Астор — исполнил это предписание. Но… На несколько секунд в воздухе повисло тревожное молчание. — Самая первая статья кодекса гласит, что убийство все же грех, поэтому тебе следовало бы сделать пожертвование, чтобы смыть кровь. — У меня есть деньги, Владыка. — Нет-нет-нет, — перебил его епископ и достал из-под альбы бумагу. — Эту индульгенцию я дарую тебе в знак моего доверия и признания твоих заслуг перед церковью, дорогой сын мой. — Боюсь, я не могу принять… — И слышать не желаю! — епископ положил бумагу на стол и, обмакнув перо в чернильницу, расписался. Из-под маски донесся тяжелый вздох. Винсент скорбно склонил голову. — Я вам так благодарен, Владыка. За все. Епископ сделал несколько шагов навстречу и, как родной отец своего сына, обнял верного раба. — Теперь же прошу за мной. Тебе нужно исповедаться, дорогой друг.