Чумной маскарад

Никому не подвластны воды Амилета, даже призракам, и что уж говорить про их слуг? Воды дурманят, методично сводят с ума, а потом несут туда, куда вздумается. Иногда в самые тяжелые воспоминания, иногда в будущее, дразня. Быстрая смерть — слишком скучно. Винсент Астор боролся с бешеным течением. В гондоле на этот раз не было ни одного умершего, только бесполезные венки из увядающих от невыносимо горячего подземного воздуха роз. И Винсент сам не мог понять, что происходит. Раньше тут стоял замогильный холод. Винсент всего лишь проводник — жертва кошмара, но еще не мертвец. А если бы и умер во сне, его бы, скорее всего, проводил кто-то еще. Воды вынесли гондолу к импровизированной сцене — островку в темном пространстве. Эта сцена — каморка, забитая вешалками с костюмами, судя по всему где-то в кабаре. Шоу давно началось, актеры — юноша, пускающий кровь из вены, и девушка, жадно пьющая ее. Корсет последней был непристойно расшнурован, грудь тревожно вздымалась от боли и желанного насыщения. Если вспомнить еще одну деталь… Гондола в коморке и вода вокруг — нелепо. Но Винсента это ничуть не удивляло. Это такие мелочи по сравнению со зрелищем действительно шокирующим — цветами, проросшими через стены. Винсент сошел на сцену и стал медленно подходить к актерам… Нет, красться. Замогильный ветер все поднимал подол его плаща. Рука в черной перчатке коснулась плеча юноши — жертвы. — Я вас знаю, — пробасил Винсент. — Я лечил вашу матушку. Юноша обернулся и из-под очков призрачно сверкнули бесцветные глаза. — Снимите маску! Рука девушки потянулась к маске Винсента, тонкими пальчиками прошлась по ней и легла на горло. — Снимите маску! Винсент не понимал, что значат эти слова, что эти двое упорно хотели ему сказать. И будто не выдержав, из темноты выплыл призрак. Винсент не сразу заметил его, но отчетливо услышал шепот: — Когда яд принесет одним людям смерть, другие охотно займут их места. Снимите маску, когда это произойдет. — Я не могу, — Трагично признался Винсент, — на войне меня прокляли шаманы. Я убил человека и… Призрак раздраженно прошипел: — Не свою! Сними маску с той, что несет смерть, и ты сразу все поймешь. Призрак стал таять, а юноша, печально провожая его, подвел итог: опустил глаза и с мертвенно бледных губ слетело: — А после нам с вами стоит бояться ведьмы. Бойтесь возмездия за всю боль, что причинили и что причините. Обидите ведьму — поплатитесь. — Ведьма! Роза Геррейро! — не выдержал Винсент, едва не порвав связки, крича это имя. Девушка не прекращала трепетно гладить горло, а когда оно напряглось, сделала то, что давно хотела. Винсент не успел что-то почувствовать, розовые шипы впились в кадык, и крови стало так много, что страх быстро сменился предсмертной эйфорией и… — Трапеза! Трапеза! Трапеза!

***

Утром по всей Гаристе и Костелии развесили алые флаги со священным ликом Амора. Город пел торжественные мессы, город, как много-много лет назад, благоухал и радовался утру. Как будто не было чумы, как будто не было всех смертей, огня и крови, стекающей с мостовых в сточные каналы. Город искренне хотел вернуться в первозданный вид, и только сожженные кварталы и обиталища мародеров не давали ему сделать это, только чумные больные, скрывающиеся от констеблей, выдавали наползающую беду. Высокие шпили собора виделись епископу Аврелли издалека с украшенной знаменами и кариатидами веранды капитолия. И особенно красиво и символично высилось над домами, глыбами пара алое солнце, предавая еще более причудливый цвет зеленоватому болезненному туману. — Господин Аврелли… — раздался едва слышный, робкий женский голос. За спиной у него стояла черная фигура, как можно было решить — чумной врач. Облачение, маска, шляпа и выдающий истину голос. В Костелии еще не было ни одной женщины — врача. И маска эта была слишком устаревшей, в точности как та, что приросла к лицу Винсента Астора. — Называй меня Владыкой, Диана, тогда все будет хорошо. Скоро здесь соберутся все животные Костелии, скоро мы предадимся вину и утонем в разврате, захлебываясь ядом. Так повиливают наши хозяева — так и будет. Я лишь хочу идти против и продолжить жить назло им. В соборе — повел рукой Григорий Аврелли — Сегодня поют и лечат те жалкие остатки больных, что еще мучаются, доживая последний дни. Службу ведут простые аббаты, здесь же соберутся люди поважнее… — Владыка… — Молчи. Ничего не говори. — Григорий Аврелли повернулся, переведя сожалеющий взгляд на чумную маску. Его дрожащие пальцы коснулись ткани и несколько раз провели по ней, точно он гладил по щеке возлюбленную. — Эликсир ведь при тебе? Мы с Грассом ночью сделали все что могли. Диана, мрачная чумная фигурка, ответила не сразу, будто боялась или стыдилась, но потом, не видя вариантов, покивала, ибо как не хотела — не скрыла бы правду. И Григорий Аврелли откровенно признался: — Это превосходно. Тут будет играть оркестр, самый главный в королевстве. Я попросил дирижера, чтобы, когда наш праздник превратится в грязную оргию, гремела «Пляска смерти», чтобы наслаждение стало мукой тем, кто позорит господа нашего. Из аллеи на парадный двор въехала повозка под красным навесом и слова Григория Аврелли обрели только большую мощь. Кучер стал помогать высадиться дамам в избыточно-пестрых вульгарных платьях. Густо накрашенные глаза, высокие прически, резкий запах духов, перебивающий даже вонь каналов — вот, чем они собрались соблазнять гостей. Григорий Аврелли поморщился, через силу приветствуя их, выдавливая вежливые улыбки и поклоны. Он рассматривал каждую и представлял, как после прелюдий все их платья, чулки останутся на полу, как прически растреплются, и пошло обнажится суть. И только одна мысль соблазнительно грела его, обволакивая или даже обнимая бешенство, как одна из этих куртизанок будет обнимать какого-нибудь епископа. Мысль о том, что все эти люди умрут. Следом стали подъезжать и скапливаться избыточно-роскошные экипажи, стали выходить гости в парадных одеяниях, с напускной вежливостью приветствуя и изображая, как рады видеть друг друга. На праздник Амора традиционно собирались священнослужители в соборе на таинство, но безумная эра — безумные обычаи. Помимо патриарха, епископов и приближенных аббатов съехались аристократы, лицемерно надев жемчужные нити. И именно они подняли такой невыносимый гул, что завибрировал воздух. И все это действо достигло вершины, когда затрубили горны, когда подъехал самый большой экипаж. Король вернулся с охоты. «Да здравствует его величество! Да здравствует король!» В этот праздник хвалы впервые вознесли не Адену Амору, а представителю королевской четы, так жадно укравшей святую фамилию.

***

Под куполом капитолия ворковала плавная мелодия, и журчали вожделеющие праздника голоса. Огромные парадные двери громко захлопнулись — все в сборе, и вот уже на банкетном столе начали появляться вина. Диане становилось все сложнее дышать под чумной маской. Может, из-за духоты, может, потому что ей не давала покоя мысль, как слуги своего Бога могут так себя вести. Над ними — апостолы, мученики и сам Амор, но в предвкушении праздника казалось, что они не грустно смотрят с небес, а тоже собираются пировать и двигаются в такт мерцающему пламени светильников. Она смотрела на Григория Аврелли и ей отчетливо казалось, что только он придает значение этой фреске, для остальных же она — очередной аксессуар в калейдоскопе избыточного богатства: буйства золота, мраморных плит, дорогих декораций и ванн. — Владыка, — тихо окликнула Диана епископа. Григорий Аврелли разговаривал с кем-то, но незамедлительно сделал паузу, обернулся и сказал: — Слушаю, доктор. — Я знаю, каково вам. В тусклых глазах появилась тревога. И наверняка на языке весел пуд горьких слов, но Григорий Аврелли только сжал Дианину ладонь, а потом отпустил многозначно покивав. Он бы, наверное, вернулся к разговору, но из толпы, как таран, пробивающий себе путь через орду врагов, возник генерал Грасс, как слышала Диана, бывший у епископа вечером. — С великим праздником, ваше святейшество. — Он остановился перед епископом как по армейской команде и поклонился. — Сегодня я и мои парни выступаем в качестве охраны, можете не беспокоиться о безопасности. — О-о, рад видеть вас, — покладисто ответил Григорий Аврелли. — С такими солдатами нам ничто не угрожает, вот только… Показные слова на публику быстро закончились, Диана почувствовала спешку. — Вот только, — перешел на полушепот епископ, — со мной приехал доктор. Вы же помните о нашем уговоре. Пускай солдаты пропустят его на кухню. Доктору нужно проверить санитарные условия, нет ли на кухне крыс, вшей, чумы. Скоро подадут блюда, и не хотелось бы заражать благородных особ. — О, конечно, ваше святейшество. Доктор, — обратился Грасс к Диане. — Прошу за мной. Самое страшное — подать голос. Вот только Диану не отпускало ощущение, что все это — маскарад, разыгрываемый на всякий случай спектакль, если кто-то краем уха услышит об истинных намерениях и распустит громкие сплетни. Диана лавировала следом за Грассом через толпу, а ее опасения о сплетнях только подтверждались. Люди смотрели на нее и повторяли ехидным шепотом: — И здесь доктора! Чуму придумали параноики, чума в головах. Хо-хо. Дышать становилось все тяжелее. Зал сменился душной кухней, и вместо шепота уже доносились беспокойные тараторящие голоса, суетились повара в колпаках, и пахло тут, наверное, аппетитно, но проклятая маска сдавливала виски и била запахом трав. Что еще хуже, от пара запотели стекла, их пришлось раз за разом протирать, от чего ношение маски стало только большей пыткой. И в этот момент Диана впервые задумалась, каково было Винсенту Астору, который даже снять эту маску не мог, для которого тесное облачение — повседневная одежда. — Доктор, доктор! Вот и вы… — заголосил шеф-повар, и представление-маскарад продолжилось уже для простых смертных. — Проведете осмотр? Мы ждали. — Непременно, — сказал за Диану генерал Грасс, но прежде… Стараясь сделать максимально суровый голос, Диана сказала:  — Вам стоит добавить особую приправу. Шеф-повар застыл прямо перед ней и Грассом. От этих слов он машинально поджал губы, хлопнул ресницами. В голосе возникла растерянность: — Да… Непременно стоит… Я слышал ее привезли… — Ближе к делу, — не выдержала Диана, догадываясь, что спектакль был оговорен Грассом и Аврелли, а шеф-повар куплен. Шепот. Снова. Такой осторожный, запуганный. — Моя семья точно получит оставшиеся деньги? Моя бедная Марта умирает. Ее спасет только сыворотка доктора Риччи. Она исцелила Аарне! — Говорите тише! Диана сказала это вовсе не потому, что боялась, что ее кто-то услышат. Диана не выдержала, потому что не хотела слышать больше ничего о себе. Колени чуть не задрожали и стало вдруг так гадко от всего этого. А особенно гадко от себя. Она — обманщица. Ее смерть спасла бы сотни жизней, ее трусость погубит сотни жизней. А потом и тысячи, и больше. В такие моменты нельзя долго думать, но совесть пронзает больнее любой рапиры, сабли. В такие моменты не боишься пожертвовать собой. — У меня нет приправы, — выдавила из себя Диана, и вдруг по горячей щеке поползла слеза. — Ну, конечно, есть! — радостно перебил Грасс и сорвал с пояса сумку. Диана не успела перехватить ее, а он нашел несколько колбочек с эликсиром. Мучила ли совесть Диану, когда она варила его? Да! Но почему-то тогда страх был сильнее. Теперь слишком поздно. Диана тоже умрет на этом празднике. Просто немного по-другому, жалея, что нельзя было отравиться или лишиться головы. Жалея, что после духовной смерти, жизнь продолжится своим чередом.

***

— Отведайте чудный суп, господа! Чудесный суп! — О-о, я не буду, — бормотал король, — несварение желудка. — Пусть начнут дегустаторы, — в один голос говорили епископы и патриарх. — Трапеза, трапеза, трапеза! — кричали голодные аристократы, как свора голодающих из старого города. Тарелки на столе все появлялись и появлялись, желанное застолье началось раньше времени. Звон бокалов, спиртовые запахи, супы, так аппетитно пахнущие смертью. Первым из-за стола вышел Григорий Аврелли, так и не притронувшись к пище. Оркестр играл веселый мотивчик, сопровождая прелюдию к близящейся оргии. И этих мотивчиков у него была целая нотная тетрадь, но Григорий Аврелли повел рукой, дав знак, шепнул дирижёру: «Пляска смерти». Через час. Музыканты будут повторять ее из раза в раз, бесконечно возвращаясь к первой репризе. И ни у одного из них не дрогнет рука, никто не сфальшивит в кульминации банкета. Банкетный зал все наполнялся грохотом ложек. — Чудный суп! — звучало в унисон, и только король повторял, что у него болит живот, хотя скорее неприлично толстое брюхо. «Вы не видели Аврелли? Куда он пошел?» — об этом тревожился только один человек, святейший патриарх Де Лонэ. Пускай за узкими резными окнами почти взошло солнце и светильники были уже не нужны, именно в момент тревоги витражи затянули огромными алыми шторами. И наперекор взволнованному голосу раздались первые чисто символические хвалы Адену Амору, что интересно, поданы, как подобает традициям. А потом аристократы взялись за бокалы с вином, потом музыка стала веселее, и только патриарх что-то бесконечно повторял про Аврелли. Сам же Григорий Аврелли растворился в темной, куда не доходил свет свечей, половине зала. Мрак нежно укрыл его, а потом нерешительно шепнул: — Я передала эликсир. Они не почувствуют яд, но скоро будут пьяны и начнут умирать. Они даже не поймут от чего… Они даже не поймут, что умирают… Только если им об этом кто-то скажет. Конечно, у мрака было имя — доктор Диана Риччи. Ее слова прозвучали так убедительно и холодно, что сам Григорий Аврелли поежился, на секунду решив, что говорит со смертью. — Моя дорогая, они услышат. — У нас остался час.

***

Нежная, как говорил король, помогающая пищеварению музыка стихла. Совсем грубо, скрипуче смычок ударил по струнам и поелозил по ним несколько раз. В такт вступили десять скрипок, затянули мрачную песнь габои и флейты, а потом все это слилось в общую величественную и пугающую поэму о вальсирующих мертвецах. — Пляшите! Время танцев! Время оригий! — эхом по всему капитолию разнесся старческий голос. И если бы не выпитые за час вина, не съеденный суп и мутная дымка перед глазами, гости забились бы в панике, но что Григорий Аврелли и тем более Диана знали — они послушны как ягнята на бойне, они слишком одурманены, они уже наговорились и наприставались к несчастным дамам наплевав на обеты. Они хотят танцевать до упаду! Пары сформировались хаотично: Приближенные де Лонэ аббаты с женами аристократов, дамами высшего света, напыщенные господа в париках друг с другом, громко и истерично смеясь от поражающего тело яда. И только король забился в панике, увидев, как первыми в скотоподобной позе уснули у его роскошных ванн дегустаторы. Король кричал, хотел встать с трона, но был так тяжел, что не мог. Его бы подняли слуги, но влившись в празднество, они жадно схватились за остатки вина и яств. — Веселитесь! Хвала Амору! — повторял голос с трибуны, а ему плавно, сбавляя темп, подпевали скрипки. Танец сложно было назвать вальсом, полькой, чем угодно… Уж слишком неуклюже он получался. Танец был похож на истеричную давку, в которой пары то и дело сталкивались друг с другом шатаясь на ватных ногах, меж хохотом выдавая громкие ругательства. Движения с каждым мигом становились все слабее и медленнее. — Да помилуют вас призраки! Истерика. Настолько сильная, насколько может позволить дурман. Кто-то попытался остановить танец, крича «Нас потравили!», но остался неуслышанным. Хотелось танцевать, пусть хоть в последний раз, пусть так неловко, теряя силы, но танцевать, кружить и прыгать по залу, ставшему таким неземным, таким красивым под чарами яда. А то, что яд смешался с вином, было уже ни для кого не секретом. Первым рухнул замертво мужчина в слишком жарком и тесном платье. С лысой головы сорвался огромный, похожий на архитектурную конструкцию парик, а сердце перестало биться на пике наслаждения. Как ворон из темноты выпорхнул чумной доктор, склонился над ним, пытаясь помочь, пытаясь завести коварное сердце, но это лишь первая жертва, и ее уже не спасти. Как карты из карточного домика, стали падать один за другим остальные гости, делая последний вздох, последний вскрик. Те, кого смерть не забрала сразу, успевали начать просить прощения у Амора за этот банкет, но фразы терялись одна за другой, обрывались в пахнущем воском, яствами и смрадом воздухе. Уже слишком поздно о чем-то просить, слишком поздно что-то менять, и последнее, что остается делать — слушать, как оркестр возвращается к одной и той же репризе, как заставляет раскаяться старческий голос, и как ревет король. Надрывно, подобно младенцу, будто ему действительно жалко подданных. Но и музыка не вечна. С криком «Я больше не могу!», оркестр покинул дирижер, а музыканты в оцепенении ужаса все продолжали и продолжали. Зал уже был полон мертвецов, в нем осталось две фигуры: первая — растерянный доктор, ищущий живых точно воплощение смерти, точно затем, чтобы закрыть глаза. Вторая — женщина в белом кружевном платье, одна продолжающая кружить и плакать. Казалось бы, третьей фигуре тут не место, но танец достиг абсурда, когда женщине шершавую руку предложил сам епископ Аврелли. Утихли его гневные речи, он стал спокоен, и, глядя в мокрые от слез глаза, успокаивающе сказал: — Смерть это не страшно. Давайте на прощание потанцуем! Женщина сопротивлялась, билась, ее прическа все больше становилась похожа на лохматое недоразумение, а Григорий Аврелли, воображая себя молодым кавалером, вел ее, гордо выставив руку вперед, отбивая каждый шаг, заставляя ее кружить, вцепляясь в стан, как коршун когтями в беззащитную жертву. Должно быть, он слишком переусердствовал, он хотел приблизить ее к себе, а она упала, как еще одна из этих отравленных кукол. Григорий Аврелли брезгливо поджал губы, когда до него донесся последний вздох, а потом… Потом вся эта вакханалия как по щелчку прекратилась. Стихли скрипки, гобои и флейты, потерял сознание король. В зале стало так пусто и холодно, что воды Амилета сейчас могли бы показаться очень уютным местом. Должно быть, как раз там сегодня состоится еще один пир — пир призраков. И только один, что пришел в человеческом обличии, растворился. — Нам пора, Диана…

***

Еще никогда сон не мучил Винсента так долго. Боль сопровождала его несколько часов, а потом, кто-то отчаянно начал трясти его за плечо, повторяя: — Доктор! Беда! Большая беда! Трудно понять, проснулся он или нет, все проклятая маска. Но, открыв глаза, Винсент увидел мальчишку-гонца с испуганным лицом, небрежно и наскоро одетого в облачение пажа. Винсент начал осторожно подниматься, не спеша спрашивать, что случилось. Уж очень больно и нарицательно отзывался в сердцах сон и два слова «Снимите маску» и «Роза Геррейро». Что это значило, он до сих пор не знал. До сих пор не понимал, с кого следует снять маску и где искать Розу Геррейро. Следом за гонцом в башню не просто вошел, а вихрем, так быстро как мог, ворвался Григорий Аврелли. — Винсент, беда! Утром на празднике Амора в капитолии отравили гостей. Патриарх де Лонэ скончался, его брат тоже… Король не приходит в сознание. У него шок. Горячая волна паники захлестнула Винсента и сон, мучавший его всю ночь и все проклятое утро, стал казаться пророческим. А может, это и вовсе не просто сон? Может давнее проклятье на войне дало свои плоды? Винсент верил, что он — посредник между миром живых и миром мертвых, но почему призраки не предупредили его об этой трагедии? Стоило бы начать беспокоиться, расспрашивать, но чутье подсказало Винсенту, и он на удивление спокойно спросил: — Где Диана Риччи? Чем отравили гостей? — Какой-то неизвестный яд, — торопливо протараторил Григорий Аврелли. — А что до Дианы… Ты правда хочешь знать? — Да. — Констебли узнали о пропаже Аннет, узнали, что труп был сожжен. Диану приговорили к смертной казни. Без свидетелей. Больше мы ее не увидим. Жуткие слова. И не потому, что веяли смертью, а потому, что привели Винсента в растерянность. Еще вчера он был зол, сейчас он был бы готов дать еще один шанс этой самозванке, этой загнанной в угол крысе… И теперь, он окончательно запутался в своем отношении к ней, в своих переживаниях. Тронули ли его слова о казни — да, и сильно, просто он не хотел признавать это. — Нельзя вызволить ее? — осторожно поинтересовался Винсент. — Уже нет…— холодно сорвалось с губ епископа. — Теперь, после того, как убили половину знати, цепные псы короля не пощадят никого. Боюсь, Диана уже мертва. В башне повисла напряженная пауза. Начали сбываться опасения и предречения Винсента. Близилась зима, за окнами хлеще той, что ночью, взбесилась метель, и ее свист, как казалось, отпевал умерших. Чума становилась только страшнее, а мнимое лекарство от нее — просто утешение и иллюзия надежды. Все это — маскарад. Винсент приказал закрыть окна и двери, выгнал гонца, а после, оставшись с глазу на глаз с епископом, тихо сознался: — Во сне мне без конца повторяют: снимите маску. Во сне я вижу образ ведьмы — Розы Геррейро. Покойная Аннет сказала мне, что стоит бояться ее. Юноша, чью мать я лечил, велел не подходить к ней, иначе… Может, это ведьмы решили отыграться на нас за Диану? Я не верю, что она — смертная! — Ведьма… Озадаченный взгляд Григория Аврелли сменился призрачным блеском. Да-да! Такой Винсент впервые видел в его водянистых глазах. И ему самому — олицетворению жути, стало не по себе от этого блеска, взгляда. — Винсент, сын мой, — сказал он одухотворенно, уже совершенно другим, лишенном сожалеющих ноток голосом, — ты совершенно прав! Их убили ведьмы! Я был там и видел дам, нацепивших личины профурсеток. Ты спал, а я видел, как умирают люди. Тебя мучили кошмары во сне, я был частью кошмара. Мы отомстим. «Мы отомстим» — эта фраза надолго повисла в башне.