Двойной чёрный и немного белого

      Они всё также по-прежнему ругались. Крыли друг друга трёхэтажным матом, крича, как ненавидят друг друга, даже дрались, словно большие дети, которые что-то не поделили. В этом была вся суть Двойной тьмы — ненависть и соперничество, которые не позволяли более никому унижать, убивать, оскорблять партнёров, кроме их самих. Ацуши лично наблюдал все эти года, как его наставники ни капли не менялись, разве что только взрослели, изменяя цифру возраста. Накаджима видел, как рыжий эспер использует смутную печаль в своей настоящей силе, разнося аферистские группировки, впечатывая людей в землю, разрывая на части одним точным ударом кулака. Видел, как после этого извечный напарник останавливал Чую, касаясь его; видел, как уносит на руках подчинённого без сознания с поля боя, незаметно вытирая кровь с бледного лица.       Как-то раз случилось то, чего мало кто ожидал: Дазая ранили. Прострелили левое плечо дважды. На это почти никто не обратил внимания, вернее, не заметил, и не замечали бы дальше, если бы простреленная конечность забинтованного босса не повисла, не в силах двигаться из-за задетых нервов. Чуя в тот момент материл этого сказочного ублюдка так, что, можно сказать, в потоке речи не было никаких слов, кроме ругательств, и, хотя Осаму был якобы с виду безразличен Накахаре, шляпник сам заставил брюнета поддаться лечению, перебинтовывая его руку после вытащенных пуль. — Больно? — Мне может быть больно только от разбитого сердца, — саркастично отвечает босс, смотря на ложащиеся на раненое плечо белые бинты. — У тебя его нет, подонок.       Спустя какое-то время Ацуши самого таскали на задания, вернее, не только таскали, но и буквально выпинывали вместе с остальными. В порыве своей тигриной ярости парень даже не замечал, как его наставники наблюдают за ним, всё чаще отдавая лёгкую для них работу воспитаннику. То, как в меру обученный лунный зверь раздаёт неслабые лещи мощными лапами направо и налево, как откусывает чьи-то конечности, как рвёт когтями человеческую плоть, было хорошим результатом нескольких лет тренировок. Но никто и понятия не имел, какими усилиями давалось это Ацуши. Тигр рос, росла его сила, росли желание бунтарства и тяга к дерзости, а наставники становились всё непреклоннее и непреклоннее. — Этого мало, — твердил Дазай, серьёзно и строго смотря на подопечного. Ацуши уже не был тем маленьким запуганном мальчишкой — Накаджима давно вырос, представ перед Мафией в полной красе дикого зверя с характером неподчиняющегося тигра. Чем-то он напоминал Чую, когда также ругался, если ему что-то или кто-то не нравились, а оно и понятно: всю жизнь Ацуши слышал это от наставников и давно привык.       Парень ругался с Накахарой, как говорится, только в путь. Зачастую посылы и оскорбления были взаимными, и если бы не Дазай, эти оба точно переубивали бы друг друга в один прекрасный день, точно разгневанная мамочка возмущена поведением сына-подростка. Ладно, когда на тренировках рыжеволосый мог использовать силу, показывая тигру, как делать и как нападать не стоит, но дома швырять эту огромную дикую кошку было не очень выгодно. После очередного скандала Ацуши выселили в пустующую квартиру брюнета, который и так повадился проводить свободное время в квартире напарника. Обосновался, пропади он пропадом. С другой стороны, оно и к лучшему. Воспитаннику Двойной тьмы недавно исполнилось семнадцать. Чувствуя волю и относительную безнаказанность вкупе со своими мощью и положением, Ацуши стал слишком дерзким, слушаясь Дазая и Чую, только когда оттачивал навыки атак до превосходства, ибо этого требовал Осаму. Он не давал ему спуску в Мафии, нещадно стреляя, ударяя, пиная тигра, вынуждая его становиться злее и тем самым сильнее, умнее в драке. Накаджима хорош в ближнем бою, но недостаточно, и так считает Дазай. А вот дома, поздними вечерами, они снова общались, как близкие друзья: — Пошёл ты. — Сам выметайся.       Парень вырос, и Двойная тьма уже не особо за ним следила. Вернее, не следила вообще, и была в курсе его личной жизни вне Мафии только тогда, когда парень говорил об этом сам. Они знали, что ночами периодически Ацуши бродит по Йокогаме в поисках чего-нибудь, что разнообразит его жизнь. Этот неконтролируемый подросток мог пугать запоздавших людей своим звериным видом, мог драться с «местными пацанами». Ацуши слыл ночным бандитом, серьёзно. Дазаю было дико смешно с этого, а Чуя даже немного бесился: как так, мафиози — и вытворяет такую херь. Иногда Накаджима даже огребал, тут же словесно цапаясь с рыжим наставником. — Нашёлся, чёрт его дери, гроза района, — шипел сквозь зубы Накахара, наливая вина в бокал. — И без этого у Портовых дел по горло, а он ещё такой хренью страдает. — Забей, — тянул Дазай, лёжа головой на столе. Он снова принял свой MSG и был довольно расслаблен сейчас. — Перебесится, прекратит. — Надо было тебе с ним быть ещё жёстче. Бей и не жалей в следующий раз, — Чуя нервно вздыхает и отпивает напиток. — А с ним по-другому и нельзя, — Осаму хмыкает, вытягивая руки на стол и утыкаясь в них лбом. — Я не позволю ему выйти из-под моего контроля.       Чуя был, мягко говоря, в шоке, грубо говоря — в ахуе, когда увидел, что их подопечный-неформал покрасил свои белые волосы в чёрный. В чёрный, блять, нахуй, это ж пиздец. — И что тебе не нравится? — Ацуши спокойно хмыкает. — Сам-то. Рыжий-бесстыжий.       Получает пинок в колено и отскакивает, шипя. — Заткнись, блохастый. — Да мать, успокойся, — ухмылка на этой наглой морде вызывает тонну негодования. — Ещё раз так меня назовёшь — урою.        Звук выстрела отражается эхом в высоких стенах. Тигр отлетает в сторону, будучи простреленным куда-то в рёбра, но тут же встаёт, не обращая внимания. Регенерируемое тело выталкивает пулю, оставляя лишь кровавый след. Как ни странно, после того, как Ацуши заделался неформалом и перекрасился из своего невинно-белого в чёрный, тигр на удивление тоже приобрёл тёмную шерсть с алыми полосками. Зверь выглядел более устрашающе в таком виде, особенно когда с разбега нападал, вытягивая когти вперёд. Ему ещё ни разу не удалось даже задеть Дазая, когда как на него сыпались одни удары и выстрелы. Осаму резко отходит, снова стреляя. Его лицо неизменно безэмоционально. — Нападай, слабак.       Ацуши рычит, напрыгивая на наставника с разинутой пастью, но сильные руки буквально хватают его за верхнюю и нижнюю челюсти, широко раскрывая и чуть не разрывая, тут же превращая тигра обратно в человека касанием Неполноценного. Накаджима падает на колени, тяжело дыша. — Я не тренировал такого жалкого зверёныша, — сквозь зубы говорит Дазай, грубо толкая парня на пол ногой в плечо. — Сражайся, если не хочешь сдохнуть!       Ярость. Усталость перекрывается адреналином, когда руки снова покрываются шерстью, когда из пальцев снова вырастают когти, а клыки крепко сжаты в оскале. Ацуши быстро нагибается, беря разгон, намереваясь ударить лбом, но Осаму уж след простыл на том месте, где он только что стоял. Из тёмного угла выходит Чуя, отбрасывая плащ в сторону и снимая шляпу. — Давай, нападай на меня, пушистый неженка. — Сжимает пальцы в кулаки, щёлкая суставами.       И лунный зверь нападает. Заносит лапу, готовясь растерзать, оторвать руку своими ужасными когтями, но тут же отбрасывается в стену точным ударом, оставляя в ней вмятину и падая на пол. Смутная печаль пока сильнее, но хищник не сдаётся. Он не обращает внимания на боль, будто не чувствуя, рычит, почти ревёт, вставая в атакующую позу. Глаза уже давно тигриные, без единого намёка на человека. Вот она, действительная ярость Чудовища Лунного света.       Удар, удар, ещё удар. Выстрел. Два выстрела, и тигр падает, смотря обезумевшим взглядом в никуда. Зрачки замерли, став стеклянными. Он больше не может. Чёрная шерсть исполосована стекающими каплями крови. Ещё не угаснувшим сознанием Ацуши замечает подходящих к нему Чую и Дазая. Первый уже спокоен, а Осаму явно недоволен, снова доставая огнестрел из кобуры. — Ты меня разочаровал, — говорит он надменно. — Тебе повезёт, если я выстрелю тебе в голову, и ты не сдохнешь, поганый кот.       Накаджима уже давно не соображает по-человечески, дёргаясь из последних сил, резко переворачиваясь на спину и выбивая лапой из руки брюнета оружие, отбрасывая куда-то в сторону. Рычит, чувствуя, как его снова пнули острым носком ботинка куда-то в брюхо, и вскакивает с округлёнными зрачками. Тигр дышит тяжело, роняя из пасти капли крови, оставляя за собой кровавые следы, но всё ещё хочет повалить, ударить, разорвать этих двух. Желает доказать обратное. Ацуши — монстр, которого Двойная тьма сама воспитала, а теперь требует большего. Они получат.       Снова звериный рёв, и тигр бежит на двоих наставников, повторяя всё те же свои ошибки. Дазай смотрит безразлично, Чуя хмыкает, готовясь вдарить в мохнатую морду. Однако Осаму приподнимает бровь, когда зверь внезапно уходит вправо, молниеносно разворачиваясь и толкая головой обоих сбоку. Накахара, стоявший чуть поодаль, успел отскочить, а Дазай…       Выстрел.       Хищник падает набок. Осаму снова стоит прямо, даже не покачнувшись, когда тигр чуть не сбил его с ног и не повалил, слегка морщась и презрительно щуря глаза. Неполноценный выстрелил в раскрытую пасть, наблюдая, как из неё и из головы растекается кровь. — Никчёмный. Как тебя ещё не убили. Пошли, Чуя, — Дазай чуть наклоняет шею, хрустя затёкшими позвонками, и разворачивается, уходя. — Оставишь его здесь? — Накахара следует за ним, обернувшись на лежащего тигра. — Оставлю. Пусть лежит и думает, каким замечательным ковром он бы был, если бы в него выстрелил не я. Жалкий. Это была одна из обычных тренировок.       Юный мафиози очнулся, чувствуя, как его перебинтовывают. Бинтами покрыта грудь и рука, а смотрят на него два голубых и злобных глаза. Ацуши оглядывается, видя, что лежит на футоне в квартире Дазая, которого, кстати, здесь нет. — Ну что же ты такой… необучаемый, — вздыхает Накахара, закатывая глаза. Он сидит у стены, вытянув одну ногу, согнув вторую в колене и привычно куря, держа сигарету в зубах. — Где… — Ацуши хочет спросить то, что Чуя уже предугадывает. — Ушёл ко мне. Принимает свою хероту, наркоман. — А. Ясно, — Накаджима приподнялся и сел, чуть морщась. Столько выстрелов, конечно, и они отдаются глухой, но несильной болью. — Ты же почти завалил его. Кусал бы за руку, чё как в первый раз-то. — Я хотел, но он выстрелил первым. — Вот придурок, — Накахара делает затяжку и одновременно встаёт. — Ладно, счастливо оставаться, смотри не сдохни. Звони или приходи сам, если захочешь побесить этого ублюдка, — и рыжий уходит, негромко хлопнув входной дверью. Ацуши остаётся один в относительно пустой квартире. Понятно, что Дазай разгневан в который раз, но, однако, спасибо его напарнику, который, видимо, позже подобрал подопечного.       На самом деле, Ацуши чувствовал, что его воспитатели вот уже на протяжении десяти лет готовы разорвать в кровавые ошмётки любого, кто действительно представляет тигру опасность. Да, Осаму жесток, но в меру справедлив — не будь Накаджима сильным, не имей до блеска отточенных атак, он бы Мафии в подмётки не годился; да, Осаму часто бывает зол, но разве эту злость нельзя обосновать тем, что он просто желает, чтобы воспитанник был воистину силён? Чуя много раз затрагивал эту тему, и Ацуши в какой-то мере понимал, почему всё происходит именно вот так, а не сплошными дрессировками без кнутов, но с пряниками. Голубоглазый же, в отличие от вечного напарника, хоть и за словом в карман не полезет, хоть и готов перерезать глотку любому одним движением руки, за тигра весьма ощутимо беспокоился. Было забавно наблюдать и Ацуши, и Осаму за тем, как Чуя, которого в шутку называли заботливым родителем, точнее — мамочкой, ужасно бесился и материл обзывателей всем, на чём мир стоит.       За окном темнело. Сейчас ранняя осень, и ночи достаточно тёплые. Черноволосый паренёк встал, надевая на забинтованную грудь тёмно-алую рубашку. Почему-то сейчас он сам себе напоминает вечно замотанного в бинты мафиози. Причёска Ацуши так и не изменилась, только свисающая неаккуратная прядь справа ещё немного отросла. В комнате царит полумрак. Накаджима проходит мимо зеркала, останавливаясь и смотря на своё отражение. На лице небольшие царапины, на щеке — приклеенный кусок бинта с пластырем, а ещё он с неудовольствием замечает, как светлые корни начинают отрастать — снова придётся краситься. Такой потрёпанный вид каждый раз, каждый день, только степень увечий всегда разная. Сегодня Дазай отыгрался на нём за его дерзость очень даже неплохо. Хорошо, что ничего не поломал или вывихнул. Парень с не очень большим удовольствием вспоминает, как на очередном учении Осаму сломал ему руку, даже не извинившись. Это было, кажется, года два назад, и тогда Накахара ругался на босса. Ацуши немного помнил этот диалог, и, кажется, Дазай тогда сказал, что «ему пойдёт на пользу, будет лучше слушаться». Сломанные кости регенерировали быстро, а вот обида осталась надолго.       Накаджима окинул себя взглядом, немного закатав рукава рубашки и направившись к выходу. В этой унылой норе он точно сидеть не будет, а ночью можно найти кучу интересных вещей. Вообще-то, Ацуши любил побегать тигром по крышам домов и вообще по улицам, пугая ночных прохожих и довольствуясь их вскриками. Непонятная страсть к этому, очевидно, передалась от Дазая, воспитавшего его. Он тоже хотел издеваться над кем-нибудь, словно вымещая горечь своего детства в приюте на других. Жестокость приносила ему удовольствие, особенно когда на обычных заданиях можно было убивать. Крошащиеся в клыках черепа вводили в экстаз, зверь внутри радовался и просил большего. Страх в глазах жертв уносил в эйфорию, как если бы Ацуши принимал наркоту.       Улицы слабо освещены, когда парень бесцельно бредёт по Йокогаме. Бродит он так уже пару часов, запустив руки в карманы и думая о чём-то своём. В принципе, если бы его не нашёл Дазай десять лет назад, он бы, наверное, погиб в том приюте. Постоянные боль, унижения, издевательства. Его топили в воде, как какого-то ничтожного котёнка. Его били. Садили на цепь, как поганую собаку. Вспоминая это уже немного смутное печальное детство, он понимает, что то, что говорит и что делает с ним Дазай, гораздо лучше. Проще быть сильным, беспощадным и почти не контролируемым тигром, машиной для убийств и терзания тел, подчиняющейся сильнейшей организации города и состоящей в ней. Странно вообще это всё. Ацуши перевоспитали из робкого и забитого ребёнка в дерзкого, практически бесстрашного и безбашенного подростка, который, когда совсем вырастет, будет ещё страшнее в своей силе; подняли самооценку, так ясно показывая, что победить Накаджима не может — и вряд ли сможет — только Дазая, которого, по сути, победить не может никто, а на самом деле тигр является сильным противником. Попробуй, останови взбешённого зверя, которому ни пули, ни удары нипочём. Почти нипочём, но Лунный монстр терпелив. Терпелив настолько, что готов затаиться и выжидать, пока луна не озарит серебряным светом ночные улицы. Ацуши чувствует, как зубы больно прикусывают язык, становясь острыми. Он останавливается, медленно отходя в тёмный, безлюдный переулок, впиваясь когтями руки в стену. Сейчас, сейчас зверь покажет себя.       Ночь — самое лучшее время для криминальных деятелей. Пока мирные жители спят, можно спокойно совершать крупные кражи, например, вторгнуться в местный, один из самых крупных, ювелирный магазин. Группа из шести профессиональных воров, так долго скрывающихся от полиции, выбрала целью драгоценности этой ювелирки, но группировка даже не подозревала, что сама является жертвой следящих за ними янтарно-фиолетовых глаз. Грабители тихо переговариваются, хитро взламывая охранную систему и аккуратно отключая камеры, но внезапно вздрагивают, когда слышат рык откуда-то сверху. С крыши одного из домов, с громким треском асфальта, приземляется огромный чёрный тигр с разинутой пастью и рядами острых, как клинки, клыков. — Стреляй в него! — кричит один, но тут же давится и захлёбывается собственными словами, падая с перекушенной шеей.       Оторванная голова одного из воров и полное игнорирование пуль приводят в некоторое замешательство…       Тигр справляется быстро, уложив трёх на месте — одному он ещё раз откусил голову, полностью сдавливая зубами череп с отвратительным, воистину кошмарным и пугающим треском костей, а второй лишился полбока вместе с внутренними органами, падая замертво и окрашивая дорогу в красивый буровато-красный цвет. Ещё за троими тигр бежит, напрыгнув на одного сверху и перекусив шею, нагнав следующего, когда тот направляет на зверя револьвер и также, не успев выстрелить, падает, лишившись руки, будучи истерзанным сильными когтями. Последнего тигр загоняет в угол между домами, медленно подходя к жертве. Наглый грабитель что-то кричит, зовя на помощь, но Ацуши уже далеко всё равно на это. Зачем звать подмогу? Котёнок просто играет.       Загнанный в угол выставляет вперёд руку с оружием, дрожа и прицеливаясь в голову убийцы-хищника. Звучит выстрел, второй, третий, а далее огнестрел выпадает из пальцев — тигр с простреленной трижды головой продолжает идти на него.       Дазай учил не падать, когда стреляют. Дазай учил не сдаваться.       «Я не жалкий». Оглушительный рык знаменует победу, когда кишки выпадают из разорванного когтистой лапой живота вместе с другими органами. Зверь наблюдает, как человек бьётся в конвульсиях, пачкая чёрные лапы тигра кровью.       Примерно так Ацуши и развлекается каждую ночь.

***

      — Смотри. Наш кот гуляет, — Чуя смотрит в окно, видя промелькнувший в свете фонарей силуэт тигра, тут же скрывшийся в тьме домов. — Пусть гуляет, — Дазай подходит к подоконнику, опираясь на него руками. — Он ещё учится жить в Йокогаме. — Таким темпом его будут разыскивать, идиот, — рыжий опирается плечом о стену, отпивая алкоголь из бокала. — Будут разыскивать — значит, тренировки пошли ему на пользу. — Интересно мыслишь. Действительно, — Чуя снова хочет сделать глоток, но забинтованная рука придвигает бокал к себе, и Осаму отпивает сам. Этот придурок часто так делает, и Накахара почему-то уже даже не бесится. — Ты можешь сам себе налить, а не пить из моего бокала, мудачина. — А я хочу из твоего. Ты против? — Дазай улыбается. — Раздражаешь, дурак.       Они с минуту молчат, пока брюнет не наклоняется к рыжему и не касается губами его щеки. Нежно, мягко, даже лениво, целуя теперь в скулу. Шляпник не против. Самоубийца развернулся спиной к окну, опираясь одной рукой на подоконник, а второй накручивает рыжую прядь напарника на палец, отодвинув голову. — Дёрнешь — получишь в морду, — устало говорит эспер, зевая. — Обижаешь. Если я дёрну, то всю твою проклятую гриву тебе вырву, — голос Дазая тоже звучит достаточно тихо. Они стоят во мраке одной из комнат, поглощённые уютной темнотой. — Хотел бы я тебя обидеть, мразь. — Так почему не сделаешь? Давно бы вытащил свой ножик из рукава да воткнул мне шею, если, конечно, дотянешься, мелкота. — Ненавижу я тебя для этого слишком, — Чуя вздыхает, даже не смотря на босса. — Буду ещё марать своё оружие об тебя. — Я тебя тоже, — шепчет Дазай, — ненавижу. Знал бы, как сильно.       Чуя отставляет бокал с недопитым алкоголем в угол подоконника, заглядывая в карие глаза, притягивая рукой сожителя за воротник. Несколько секунд они смотрят друг на друга совершенно спокойными взглядами, а затем Накахара, немного задрав голову, большим пальцем надавливает на подбородок суицидального наркомана, заставляя приоткрыть рот, и целует. Поцелуй на этот раз медленный, не пышущий страстью и напором со сторон друг друга, даже какой-то бархатный, изнеженный. Чую притягивают ближе, обнимая одной рукой, слегка огладив по спине. От таких мягких касаний становится очень приятно и странно тепло. Вот она, чистая ненависть… Чистейшая.       Рыжий чувствует, как Дазай разворачивается, не разрывая поцелуя, чуть приподнимая и сажая напарника на подоконник. Шляпник тихо мыкнул, нахмурившись, а Осаму словно переходит в наступление, целуя грубее, напористее, требуя большей отдачи. Вторую руку рыжий эспер кладёт на плечо боссу, на сей раз позволяя переходить к более интересному, не сопротивляясь.       Забинтованный не медлит. Из-за сидячего положения Чуя вынужден раздвинуть ноги, чтобы Осаму был ближе к нему, и брюнет, огладив ногу своего пассива, сжал ладонь на упругой ягодице. Накахара тихо шипит и выгибается, отталкивая наглеца от себя, но Дазай упорнее прижимается своими губами к губам рыжего, не давая даже вдохнуть. Сплетает языки, проводит своим по ровным зубам, хозяйничает в чужом рту, слыша тихие возмущённые стоны, когда холодная рука забирается под брюки, а Чуя вздрагивает. Подчинённый кусает босса за язык, кусает сильно, практически требуя дать вдохнуть, и Дазай наконец отодвигается, тут же вдыхая сам. — Ты себе много позволяешь, — сдавленно говорит напарник, сощурившись. — Я обещаю, что буду в этот раз нежным, — слащаво-притворный голос Осаму настораживает, особенно когда знаешь его подлую, жестокую натуру. — Ты снова порвёшь меня, лживая скотина, — большим и указательным пальцем Чуя опять хватает Дазая за подбородок, притягивая эту наглую рожу совсем близко. — Клянись, сука, что не сделаешь больно.       Осаму демонстративно поднимает одну руку вверх, скрещивая пальцы и ухмыляясь. — Клянусь своим сердцем. — Нет его у тебя, как и совести, ублюдок.       Дазай отодвигает руку Чуи от своего лица, подцепляя и стягивая зубами его перчатку, целуя в ладонь, проводя языком по венам на запястье. Эспер дрожит и покрывается мурашками. Брюнет слегка прикусывает нежную кожу, продолжая смотреть в голубые глаза. — Сволочь.       Чуя отдёргивает ладонь от лица босса, тут же обнимая за шею и притягивая к себе, практически заставляя на себя навалиться, опереться руками на оконное стекло. Оглаживает по затылку, пошло обхватывая ногами бёдра мужчины, проводит пальцем оголённой от перчатки руки по его шее, ухмыляясь. Дазай склоняется к его уху, слегка кусая за мочку, а затем проводя языком по ушной раковине, вызывая дрожь. — Какая же ты шлюха, — шепчет он, забираясь ладонью под рубашку Чуи, касаясь спины, заставляя вздрогнуть и прижаться грудью к своей груди.       Дазай открывает рот, покусывая бледную шею, свободной рукой стягивая с Накахары брюки. Ремень отлетает в сторону, как и последующие за ним штаны и боксеры, а палец надавливает на сжатое колечко мышщ. Рыжий вздрагивает. — Не смей, блять, на сухую, — шипит Чуя, ударив Осаму в плечо. — Ах да… Я же обещал, — немного разочарованно тянет Дазай, крепко придерживая теперь подчинённого за спину, а двумя пальцами другой надавливая ему на губы, открывая рот.       Тёплый влажный язык дёргается, когда Накахара пытается отодвинуть голову, но упирается затылком в окно и мычит. Длинные худые пальцы давят теперь на язык, смачивая подушечки слюной, резко двигаются глубже, чуть не вызывая рвотный рефлекс, и также быстро вынимаются. На глазах Чуи появляются слёзы, а рот приоткрыт в тяжёлом дыхании. Не успев обматерить оборзевшего, эспер чувствует, как смоченные его же слюной два пальца толкаются внутрь ануса, и рыжий снова содрогнулся, инстинктивно прижимаясь к Дазаю сильнее. — Не зажимайся, сам себе больнее сделаешь, — Осаму шепчет, продолжая кусать напарника в шею и в плечо.       Накахара вынужден расслабиться. Тонкие пальцы раздвигаются внутри ножницами, растягивают, не торопятся. Мягкие стенки узки и весьма горячи, Дазай теперь закусывает губу, чувствуя, как член неумолимо встаёт, упираясь в ширинку брюк. От лёгких постанываний рыжего, от того, как ноготки впиваются в его кожу на спине и слегка царапают, начинает немного сносить крышу. С этой рыжей шлюхи хватит.       Слышен звук расстёгивающейся ширинки. Головка члена слегка набухла. Брюнет кусает плечо Чуи, одной рукой держа эспера за ногу, отводя её в сторону, и толчком входит в тело напарника. Внутри жарко и влажно, немного узковато, и Осаму двигает бёдрами, проталкиваясь глубже. Хорошо, даже слишком. Резковатые движения малоприятны, но Чуе где-то на подсознательном уровне хочется больше, он стонет погромче и совсем вскрикивает, откидывая голову назад, чуть ли не упираясь лбом в холодное стекло, когда член внутри попадает по простате. Жар в низу живота становится невыносимым, и Чуя тянет одну руку, чтобы коснуться своего члена, но Дазай опережает. Сжимает ствол, медленно проведя ладонью вверх, надавив пальцем на головку, и тем самым срывает с чуть распухших губ подчинённого дрожащий стон.       Пошлые звуки шлепков и хлюпов туманили сознание. Дазай ускорялся, оцарапывая спину Чуи под рубашкой, когда сжимал пальцы, и дрочил его же член сильнее, почти больно сжимая руку на стволе. Накахара не стеснялся стонать и кричать, всё-таки умудряясь между охами и ахами вставлять такие простые оскорбления, всплывающие в плывущем от эйфории сознании, как «мудак» и «кобель». Сильный толчок, удар горячей головкой по простате — и рыжий напарник кончает, кусая губы и почти полностью прижимаясь к бинтованному торсу. Чувствует болезненный укус в шею, и Дазай кончает тоже, остановившись и тяжело дыша. В такой не совсем удобной позе они замерли на минуту, отходя от жарких действий, а после губы Накахары накрываются другими, не менее влажными и горячими. Осаму выходит из него, одновременно целуя снова и придерживая за спину. Хриплый стон, больше похожий на шумный выдох, и Чуя отталкивает взмокшее от пота лицо от себя, вдыхая полной грудью. Жарко.       Рыжий хозяин квартиры лежит на прохладной кровати спиной вверх, обняв подушку, снова раздевшись полностью и надев лишь боксеры. Они такие забавные, сиреневого цвета… Дазай курит у окна, раскрыв его нараспашку и не думая ни о чём. Безэмоционально наблюдает далёкий силуэт большой сидящей кошки на высоком здании. Фигура поворачивает голову, сверкая глазами во тьме спящего города, и нагибается, уходя, где-то исчезая.       Не было той жестокости, не было звериного доминирования. Кто кому босс в этом деле? Осаму впервые выполнил обещание, хотя так показательно демонстрировал свой отказ от него же. Вздыхает, чуть кашляя, и выбрасывает сигарету в окно, даже не смотря, куда она упадёт, после отходит к постели, садясь рядом с засыпающим напарником. Чуя слабо приоткрывает глаза, смотря на Осаму, а тот так непривычно огладил его по рыжей голове. И… Ничего. Ни оскорбления, ни даже презрительного взгляда или фырка. Дазай вздыхает, вставая, обходя кровать и ложась рядом. Привычно чего-то ждёт. И дожидается. — Съебался бы по-тихому, — шепчет сонный голос. — Опять выгоняешь? — Дазай тихо усмехается, совершенно не зло улыбаясь. — Хотел бы я выпнуть тебя, — вздыхает Накахара, поворачиваясь к нему и вытягивая одну руку вперёд. Неожиданно зевает, напоминая спящего котёнка. — Выпнешь, ещё успеешь, — брюнет осторожно укрывает одеялом рыжего по пояс. — Замёрзнешь, я окно не закрыл.       Чуя зевает ещё раз и замолкает, спокойно придвигаясь к мужчине и прижимаясь к его груди лбом. Дазай обнимает рыжего напарника, легко касаясь губами его виска. Такой контраст отношений свойственен только Двойной тьме. Влюблённой Двойной тьме.       Тишину почти не нарушает тихий шёпот засыпающего Накахары: — Как же я тебя… Люблю, всё-таки, мудак.