Двойной чёрный и немного белого

      Чуя проснулся от неприятного покалывания руки. Каково же было его удивление, когда он увидел, как непонятно откуда взявшийся спящий Ацуши в его объятиях мнёт когтями передних лап вместо рук предплечье рыжего, мурлыча во сне, а забинтованный урод лежит прямо перед ним. Накахара зевнул, осторожно отцепляя тигриные лапы от себя и подставляя вместо конечности подушку, придвигая тигрёнка ближе к брюнету. Пусть он помучается от разорванных бинтов, когда отойдёт ото сна, заодно Чуя посмотрит, будет ли подопечный прощён.       Эспер тихо встаёт с кровати, чувствуя, какой болью откликается это движение в бёдрах и ногах. Придётся держаться рукой о стену, чтобы не упасть. Это действительно неприятно, и Дазай знал, но продолжал так делать. Жестокий мудак. Мудак, который спокойно спит в кровати пострадавшего. Эспер с трудом передвигается, чуть прихрамывая, шипит, когда больная задница горит при каждом шаге. Иногда при таких моментах хочется немного поскулить. Очень больно.       Рыжий опирается руками на раковину, заглядывая в зеркало. Растрёпанные волосы, расписанные синеющими укусами бледные худые плечи, слегка почерневший след удушения на шее, который видно даже под лентой портупеи. Вздохнув, эспер разглядывает свою ладонь без единых мыслей в голове. Хочется задушить этой самой рукой забинтованную тварь. Бесит это его своенравство, эгоистичная скотина. Холодная вода помогает прийти в чувства, и разум понемногу просыпается. Идти не хочется никуда, как и делать не хочется ничего — не хочется ничего вообще, какая-то странная прострация. Рука отказывается держать расчёску, и волосы Накахара приводит в порядок с неким усилием над собой. Встряхивает головой. Ну, хотя бы лицо теперь не такое измученное, шляпа должна придать совершенно обычный вид.       Одеваться не хочется тоже. «Я, блять, дома, зачем мне это, — думает рыжий, проходя на кухню. Замечает сброшенную ночью перчатку, лежащую на подоконнике. — Не перед этим же приёбнутым ходить красивым. Мне похуй, да и ему, в принципе, будет тоже». Чуя садится теперь на стол, игнорируя стул, закидывая ногу на ногу и внезапно вздрагивая — опять больно. Встаёт, опираясь плечом на стену. Лучше уж постоять, чем снова вызывать кровотечение.       В голове не мелькает идеи лучше, чем закурить. Эта привычка с ним уже года три. Дазай пытался его отучить, но получал в ответ лишь посылы, а потом и сам пристрастился к сигаретам. Лёгкая и серая дымная струйка опаляет губы, взвиваясь к потолку и растворяясь в воздухе. Накахара часто проветривал, чтобы запах табака не стоял клубом, а в последнее время вообще иногда не закрывал окон. Теперь и дымное кольцо исчезает, сдутое порывом ветра с улицы из-за незакрытой оконной рамы. Сейчас раннее утро, весьма холодно, по ногам несёт сквозняком. В принципе, можно даже простыть, но Чуя упорно игнорирует этот факт. Он плохо спал, без снов, как-то быстро, всё болело. С бодуна просыпаться легче, чем сейчас.       Голова совершенно пуста. Голубые уставшие глаза безразлично наблюдают за серым дымом. Почему-то сейчас Чуя осознаёт, что, в принципе, суицид — не так уж плохо. То, что этой ночью он говорил, что живёт прекрасно, теперь кажется ложью. Самой ужасной ложью, которую Накахара когда-либо в жизни говорил. Можно всё сделать по-простому — взять обычный нож и провести вдоль, даже поперёк вен, смотря, как стекает кровь. Если закрыться в собственной квартире, его вряд ли будут искать хотя бы день, а этого времени хватит предостаточно. Смерть тихая, не такая уж и болезненная. Как заснуть и не проснуться. Признаться честно, бывало, что рыжеволосый думал об этом. А можно ведь и по-другому — уйти на задание без напарника, а там использовать Смутную печаль на полную. Вот так, уйти и не вернуться, просто потерять контроль над своей силой и самоуничтожиться. Забавно, не так ли? Сам себе и убийца, и самоубийца.       Чуя чувствует, как его за плечи обнимают тёплые руки. Кладут голову на одно из них слева от лица мафиози, зевают. Вот он, практически сильнейший, умнейший «неполноценный» эспер, самый безумный, так рьяно желающий покончить жизнь аккуратным, красивым самоубийством, мечтающий о двойном суициде с частичкой своей мрачной, запутанной, печальной души… Самый величайший ублюдок из всех великих ублюдков, которых Йокогама только могла знать. Да что там Йокогама — весь этот чёртов мир. Самый прекрасный мудак, которого Чуя встречал в своей жизни. Никто не знает, жалел ли Чуя когда-нибудь о том, что встретился с таким человеком, как Осаму Дазай. — Тебе же холодно, — брюнет зевает снова, утыкаясь лбом в плечо напарника. Чуя вздыхает, любезно подарив боссу щелбан по голове, а затем поглаживая мягкие волосы. — Я думал, тебя такие вещи не волнуют, — голос голубоглазого звучит хрипло. — Ну вот посмотри. Простынешь, будешь кашлять, а кто на меня будет орать каждый день? — Накахара буквально чувствует, как Дазай улыбается. Улыбается непринуждённо. Что и сказать, но сонным это забинтованное чучело выглядит мило и не так опасно. — Даже если мне вырвут голосовые связки и перережут горло, я всё равно отмудохаю тебя, сказочная ты скотина.       Чуя зевает сам, затушив наконец сигарету в пепельнице на столе. Да, действительно холодно. Когда мурашки пробежали по телу, Накахаре внезапно стало плевать на все свои принципы и предрассудки, да и, в конце концов, шляпник мог делать со своим самоубийцей всё, что ему захочется. Чуя медленно разворачивается к Дазаю лицом, вынуждая того приподнять голову, и утыкается лбом в покрытую белыми бинтами грудь, забросив руки на дазаевские плечи. Как и ожидалось, рыжего мягко прижимают к себе, обвивая руками за спину. Этот жест чётко даёт понять, что, как бы эти двое друг друга не «ненавидели», как бы не обзывали и что бы друг с другом не делали, они всегда будут вместе. Всегда.       Двойная тьма стоит так несколько минут. Накахаре теплее, а Осаму не против. Рыжий чувствует прикосновение сухих губ к виску, как такими нежными и лёгкими поцелуями его босс спускается к щеке подчинённого, заставив того немного приподнять голову. — Какой же ты мудак… — сонным шёпотом тянет Чуя, забыв, что значит сопротивление. Он хочет этого, ему нравится и такое. — Скажи, кто я ещё, — таким же шёпотом говорит Дазай, опустив свою голову и так по-детски ткнувшись носом в нос рыжего. Он морщится. — Шикарный уёбок ты, каких в этом жалком мире больше не существует. Такой отвратительный, — Накахара закрывает глаза, перечисляя всё это, — такой мерзкий. Редкостная тварь. Такой мразотный.       Чужие губы накрывают другие, мягко целуя, будто пробуя на вкус. Рыжеволосый лениво зарылся пальцами в волосы босса, чуть наклонив голову вбок. Дазай осторожно, будто нехотя, касается языком губ ненавистного напарника, словно прося открыть рот. Толкается языком в другой, оплетает своим, прижимает руками к себе крепче чужое — хотя такое уж и чужое? — тело, слыша тихий стон. Рыжему точно нравится. Вот она, мафиозная двуличность — любить жестокость и нежность одновременно.       Поцелуй получается ленивым, таким сонным и растянутым, что Чуя невольно теряется, когда нежеланные губы отрываются от его, забавно целуя в нос. Накахара фыркает. — Ты слишком охренел в последнее время, — шепчет он, не желая говорить громче, нежно поглаживая брюнета по голове. Прижимается щекой к его груди снова, закрывая глаза. — Ненавижу тебя. — Знал бы ты, как я тебя тоже. Ненавижу, — отвечает почти не раздражающий голос.       Рыжий молчит какое-то время, а затем, поднимая голову, посмотрел в наглые карие глаза. — Не смей никого ненавидеть больше меня. Вообще никого не смей ненавидеть, кроме меня. Ты понял?       Осаму усмехается, беря его за руку и прижимая ладонью к своей щеке, не прерывая контакта взглядов, хитро ухмыляясь. — В аду не хватит пламени, в котором ты будешь гореть, чтобы описать, как же сильно я тебя ненавижу.       Где-то Чуя уже слышал это.       Дазай самым наглым образом дрых на диване, закрыв рукой глаза. Чуя даже не особо понял, каким образом этот лентяй успел заснуть снова, пока рыжий одевался. Накахара уже надел шляпу, краем глаза заметив в зеркало, как этот долбоёб спит, даже не одетый. Поднимать ногу для пинка в живот было слишком больно из-за ночных развлечений, а удар в морду — слишком обыденно, а ещё Ацуши, обернувшийся тигрёнком и сопящий клубком на неубранной кровати, так хорошо попался под руку… — С добрым утром, мудак!       На грудь Дазая внезапно приземляется что-то тяжелое и острое, если не сказать, что когтистое. Оно шипит, а Осаму как-то резко вздрагивает и просыпается, чувствуя, как когти задних лап тигра отталкиваются от него, запрыгивая на спинку дивана, и видя, как под прекрасными белыми бинтами снова расплываются кровавые пятна от рваных полос. «Маленькие» царапины тигриных когтей оказываются весьма больными и малоприятными. Также малоприятна злобная ухмылка хозяина квартры, смотрящего на уже не спящего босса и скрестившего руки на груди. Дазай хочет спросить, а не охерел ли подчинённый в край, но почему-то именно сейчас, когда забинтованный видит напарника одетого, выпрямленного, с нахмуренными тонкими бровями и злобным пронзительным взглядом, хочется сказать уже про то, что Чуя предстал перед ним просто во всей своей красе. — Забирай своего кота и поднимайся, мудло. — И тебе обязательно было так будить меня? Можно было подойти, поцеловать, нежно прошептать, как ты меня любишь… — Да пошёл ты. Одевайся, пока не пристрелил.       Дазай вздыхает, ставя ноги на пол и наблюдая, как мило выглядят кровавые следы от когтей, просачивающиеся через бинты. Смотрит на Ацуши, который шипит, прижав уши к голове и вцепившись коготками в спинку дивана. Дазаю ничего не остаётся делать, кроме как коснуться маленького животного. Неяркая вспышка голубого свечения — и Ацуши скатился со спинки на диванные подушки, неловко смотря на свои руки, а затем подняв глаза на наставника. Тот лишь усмехается. — Одевайся и ты тоже, пока наше чучелко нас не убило. — Кого ты там, блять, чучелом назвал, сволочь? — слышится недовольный голос из прихожей. — Можешь сюда ночью не возвращаться, ублюдина. — Я тоже тебя люблю, дорогая!       Через комнату пролетает табуретка.       Забинтованный мафиози сегодня задумчив. Чуя сидел за столом, забросив на него ноги и смотря в окно за спиной. Этот отвратительный приказ о дрессировке лунного тигра был донельзя скучным. Хождение босса туда-сюда немного раздражало. — Не мельтеши перед глазами, заебал. Уже пятнадцать минут так ходишь. — Помолчи, я думаю, — Дазай бросил эту фразу без какого-либо даже намёка на сарказм. Точно усиленно шевелит мозгами. — Как получше самоубиться, да?       Осаму на секунду останавливается, смотря в стену. — Это было бы отличной идеей… Но не сейчас. — Над чем думаешь тогда? — Пытаюсь понять, как заставить Ацуши обратиться в тигра адекватно. — Хорошая мысль, — Чуя хмыкает, немного хрустя затёкшей шеей. — И что надумал? — Пока только то, что Ацуши должен сам себя заставить это сделать. А ещё нужно так, чтобы он нас понимал. В гневе он, видимо, по-звериному и соображает. — Ты просто гений, учитывая твою единственную извилину.       Чуя снова затягивается сигаретой, с грустью замечая, что пачка заканчивается. Надвигает шляпу на глаза, слыша беседу босса с парнишкой, но не вникая. Совершенно не вникая и не слушая. От такой унылости на работе хочется разносить Смутной печалью заказанных оппонентов или хотя бы пострелять, а не сидеть здесь и доблестно справляться с бумажной волокитой. И зачем Дазай вообще притащил тигра в Мафию? Мог бы отнести домой в качестве кота. Хотя. Ну, точно, этот умный мудозвон специально притащил Ацуши сюда, ибо далее всё сходится: Двойной тьме придётся дрессировать тигра вдвоём, Дазай наверняка вломится в обитель Накахары, а там и оттрахает напарника. Скорее всего, несколько раз…       Радостный вскрик Осаму заставляет Чую вздрогнуть, чуть не подавившись сигаретой. Рыжий надевает шляпу обратно, но она тут же отлетает, как и Накахара, и упавший стул, и стол тоже, ибо сверху эспера придавил внезапно наскочивший тигр. Опять! Рыжий заносит руку для удара, концентрируя силу в кулаке, уже приготовившись держать пасть зверя раскрытой, чтобы клыки тигра случайно не откусили ему голову или что-нибудь ещё, но забинтованная ладонь поверх занесённой руки мгновенно перекрывает все возможные действия атаки. Тигр, как ни странно, не предпринимает попыток отгрызть ногу рыжей жертве. — Смотри, у него получилось! Коты такие умные.       Чуя ошарашенно смотрит в глаза зверя, потом на склонившегося сверху босса, снова перевёл взгляд на Ацуши… — Вы, блять, совсем ебанулись? Я бы ему пасть порвал, опоздай ты на секунду, — Чуя несильно отталкивает тигра ногой в брюхо, давая понять, что хочет встать. И лунный зверь послушно отходит, обходя уроненный стол. Дазай доброжелательно протягивает напарнику руку. — Эта пушистая морда такая милая, — тянет Осаму, пока Накахара встаёт с пола, поднимая плащ и шляпу. — Это ты ему сказал напрыгнуть на меня, шутник херов? — Чуя бьёт босса кулаком в плечо. — Я просто проверял, слушается ли он меня. — И проверил на мне, подонок? Я на тебе количество пуль пистолета сейчас проверю, ублюдок. Ставь мне стол обратно. — Не-а. Чуя, ты такой наивный. Почему сразу я? — на яростный взгляд голубых глаз Дазай не задерживает неоконченную фразу: — Ацуши поможет.       Тигр увлечённо гонял что-то по полу, но, услышав своё имя, навострил уши и посмотрел в сторону двух наставников. — Ты ведь хороший котик? Давай, я же знаю, ты сумеешь помочь нашему рыжему другу поднять его упавший стол. Ты ведь его уронил, да? Давай, подними. — Тц. Ты разговариваешь, как умственно отсталый, — Чуя цыкает, смотря, как Ацуши клыками поднимает его стол и криво ставит, поправляя лапой. Да уж, помощничек. — Ему здесь не место. Нахера ты попросил его превращаться здесь? Как ты вообще его уломал превратиться в адекватное животное? — Он не животное, он умный котик. Правда, Ацуши?       Тигр садится на пол, что-то рыча в ответ. — А ничего, что твоя кошка мне кусок стола чуть не откусила своими зубами? Пиздец вы два ебаната, я с вас не могу.       Дазай смотрит в потолок, о чём-то задумавшись. — Ацуши, посмотри, какой Чуя невесёлый. Давай, развесели угрюмого рыжика. — Ещё раз так назовёшь меня, и я тебе рожу разобью, ты уяснил? — Чуя, казалось, уже приготовился отпинать взбесившего его босса, но большой и пушистый хищник внезапно подошёл, сев на задние лапы и обняв эспера передними. Мурлыкает оглушительно громко, напоминая мотор мотоцикла, если слушать совсем близко, и удушает мягкими объятиями. Это невозможно. Если кто и убьёт Чую, так это только Дазай своими выходками. Вроде взрослый серьёзный человек, а вроде такой придурок…       Рыжий не отталкивает зверя и ждёт, пока тот наобнимается. Нет, ну где это видано, чтобы тигры обнимали членов Мафии? Это просто логиковзрывательно и мозговыносяще. Здравый смысл покинул Накахару ещё несколько дней назад, когда босс принёс в офис «прелестного котёнка», а сейчас вообще трезвое мышление улетает куда-то вместе с летающими на розовых крыльях тиграми. Кошмар, в общем-то.       Дазай наконец-то смиловался над своим напарником, похлопав большого кота по плечу, и спустя мгновение на плечах Чуи повис маленький, совершенно нормальный Ацуши. Шляпник глубоко вдыхает, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом, который пушистая туша ему перекрыла, и теперь держит руками воспитанника Двойной тьмы. Осаму лыбится. «Сдохни, блять…». — А теперь растолкуй мне, о великий дурачина, как ты заставил его стать таким. Ты у нас магом нарисовался? — Чуя вздыхает, закатив глаза и как-то неосознанно огладив Накаджиму по голове. — Это оказалось просто. Ацуши нужно просто натолкнуть на это, а не заставлять, — Дазай пожимает плечами. — Как-то ты слишком образно это объяснил. Всё действительно так легко? — рыжий приподнимает бровь. — Всё элементарно. Я думаю, через год максимум он уже будет превращаться в тигра по первому нашему приказу. Призыву. А ещё главное — говорить, какой он хороший. — Да уж. Хороший. Прекрасный и сносящий мебель тигр, — Чуя ставит мальчишку на пол. Ацуши как-то глупо улыбается, и Дазай обращает на это внимание. — Ты рад, что у тебя получилось самостоятельно? — голос Осаму звучит мягче. — Очень. Меня больше нигде не запирают. Я даже не знал, что… Что могу сам это делать, — пацанёнок реально радуется. — Забудь теперь про это, — Чуя отмахнулся, потягиваясь руками вверх и отходя в сторону от них. — Скоро будешь прекрасно справляться со своей способностью и помогать Портовой Мафии. Мы все надеемся, что ты не выйдешь из-под контроля. — Не выйдет. С моей способностью не выйдет, — Дазай как-то злобно усмехается. Чуя оборачивается, видя, каким недобрым стал его взгляд. — И на что ты намекаешь? Брюнет улыбается, как настоящий псих. — Сила Лунного тигра в моей власти.       Свет уличных фонарей ловил три одинокие тени, идущие рядом друг с другом. Два тёмных человеческих силуэта и один — дикой кошки. Сейчас около часа ночи, и тигр может царствовать в погрузившейся в сон Йокогаме до восхода солнца. Дазай идёт практически рядом с Ацуши, Чуя — чуть поодаль от «этих двух, которых я не знаю и знать не хочу», и как всегда куря. Дым вьётся под порывами ветра, уносясь к тёмному небу; Накахара поднял шарф выше, закрывая шею. — Какая прекрасная ночь для двойного суицида. Что думаешь, Чуя? — Дазай поворачивает к нему голову, тут же получая кольцо дыма в лицо. — Какая прекрасная ночь для того, чтобы ты случайно упал и умер где-нибудь в канаве. Обещаю, что искать не буду, — шляпник зажимает сигарету пальцами.       Накаджима негромко рычит, сверкая в темноте глазами, будто приказывая прекратить. И тут в голову Осаму приходит прекрасная идея. — А что, если Ацуши исследует город самостоятельно? — В своём уме? — Чуя приподнимает бровь, даже не удивляясь такому абсурду. — Мафия должна знать город, как свои пять пальцев, а изучать город не человеком — ещё лучше. Наш тигр будет знать самые укромные уголки. — Ты действительно лишён всякого рассудка, — Накахара вздыхает, снова затягиваясь и уходя вперёд. Этот мудак когда-нибудь заставит его биться головой о стену.       Лёгкий снег падает с неба, покрывая шляпу тонким белоснежным слоем. Ночи, как и утра, достаточно холодны, и резкие порывы ветра пробирают до костей. В одном плаще вполне реально замёрзнуть. Чуя немного ёжится, представляя, как дома тепло и хорошо, но нагоняющие его сзади шаги отрезают мысль о хорошем. — Ты всё-таки его отпустил, — Чуя не смотрит и даже не спрашивает, констатируя факт. — Я знаю, что он вернётся, — рука обхватывает рыжего сбоку, прижимая к себе. — Так уверен, что никто не заметит чёртового белого тигра? — Уверен. Не сомневайся, — что ж, если Дазай говорит так, значит, причин для того, чтобы ему не верить, нет, какими бы абсурдными не были его идеи. — И точно знаешь, что вернётся домой? — К тебе. — Ублю-юдок…       Они идут медленно и молча. Чуя опустил голову, уже давно выбросив сигарету в нарастающий на дорогах слой снега, и немного кашляет, закрыв рот рукой. Хрипло вздыхает. — Я говорил тебе не курить много, — Осаму снова подал голос. — Отъебись, советчик, — голос Накахары звучит низко, с лёгкой хрипотцой и весьма сексуально. — Скажи ещё что-нибудь. — Да чего ты до меня докопался? — Чуя рычит и резко толкает Осаму к стене дома, неожиданно втыкая свой острый нож в серый кирпич чуть выше плеча босса. Дазай даже не дёргается, настолько такая реакция для него ожидаема. — Взбесился, — тихо говорит забинтованный, проводя пальцами по шарфу напарника, поддевая подбородок. — Я сейчас воткну это остриём тебе в глотку, мразь, — Чуя говорит низко и надменно, хоть и смотрит снизу вверх. — Ростом не удался, слизняк, чтобы мне угрожать, — ухмылка больше похожа на оскал; вторая рука прижимает подчинённого чуть ниже спины к сильному телу. — Когда же ты сдохнешь наконец.       Накахара сжимает свободной рукой воротник плаща брюнета, вторую всё ещё держа на рукояти воткнутого в стену ножа, поднимает голову, невольно тянется выше и припадает губами к губам этой забинтованной мразоты. Чувствует, как другой своей рукой Дазай прижимает рыжего к себе за шею, чуть цепляя и явно нарочно дёргая напарника за волосы, и в отместку Чуя кусает босса за язык, тут же разжимая зубы и целуя дальше. Металлический привкус крови не очень приятен, но Осаму игнорирует это, сначала отвечая на грубый поцелуй, а потом перехватывая инициативу. Не стоит перечить доминанту, если превосходство заложено в его родословной, но и также не стоит помыкать тем, кто это превосходство ненавидит и свергает каждый день. Они целуются долго, зная, что их никто не увидит, а если и увидит — будет убит; целуются немного по-звериному, периодически отрываясь друг от друга, кусая за губы, тихо рыча (хотя, наверное, даже ворча). Слух Дазая ласкают хриплые, почти неслышимые постанывания, стоит Осаму резко прижать Чую сильнее или не дав отпрянуть, когда кончается воздух. Иногда их взгляды встречаются: в карих очах пляшет пошлое, извращённое, но тёплое пламя, когда как в голубых искрится огонь ненависти, смешанный со странной любовной страстью. Во время поцелуев они не очень любят смотреть друг другу в глаза.       Свет фонарей почти не достигает этого тёмного местечка, и только слабые тени вдоль стены выдают двух до безумия влюблённых людей.