Теряя себя

Этот день кажется мне бесконечно долгим и изматывающим: я устала, голодна и замерзла и, даже сидя в теплом салоне машины, до сих пор не могу согреться, то и дело поводя плечами и дрожа от холода. Стараюсь не смотреть на Рэми, который, в свою очередь, будто специально, не обращает на меня никакого внимания, провалившись взглядом в сумерки вечерних улиц, мелькающих за окном. Крупный воздушный снег оставил на дорогах неприятную серую слякоть, постепенно тающую и превращающуюся в лужи. От романтики начинающейся зимы не осталось и следа, так же, как и от хорошего настроения Господина, вдруг ставшего отчужденным и задумчивым. Могу поспорить, сейчас он думает о своих проблемах и ему совершенно плевать до дискомфорта наложницы, мечтающей вернуться домой и встать под горячие струи душа, но покорно следующей за своим Хозяином, вдруг выбравшим совсем другое направление. И даже не это беспокоит больше, а то, что по его приказу кортеж, следовавший за нами до Ратуши, отпущен, и теперь мы крадемся по улицам города в общем потоке машин, лишившись прикрытия черных волкодавов. Мне хочется узнать об этом, но я боюсь показаться слишком любопытной, да и его настроение не располагает к диалогу, поэтому я беру пример с него и отворачиваюсь к окну, рассматривая освещенные яркой подсветкой здания. Митрополь красив, много красивее Венсена и уж тем более Изоляции, где все дышит серостью и убогостью, бедностью, въевшейся в его жителей. Здесь же дорогая иллюминация и мощеные тротуары, уже освобожденные от снега; фонари, бросающиеся в глаза изяществом ковки; яркие витрины, призывающие покупателей опустошить карманы; побеленные деревья с аккуратно подстриженными ветвями — все здесь дышит заботой и аккуратностью, красотой и значительными вложениями капитала. А наступивший вечер придает городу некую сказочность и мерцание, вызывающую восхищение и грусть... потому что мы — люди, лишены этого. Наконец, отрываюсь от созерцания города и поворачиваюсь к Господину, натыкаясь на его пристально обжигающий взгляд. В свете уличных фонарей его лицо выглядит бледнее обычного, поэтому черные глаза на фоне его кажутся еще более черными, хищными, опасными. Не знаю, как долго он смотрит на меня, но определенно чувствую неловкость и, чтобы хоть как-то скрыть смущение, произношу: — Здесь так красиво. — Не могу не согласиться. Я хотел выделить этот город из всех других. — Почему? — Потому что был его основателем. Давным давно, Джил, когда на месте этих зданий стояли деревянные хижины, — он указывает рукой в сторону возвышающихся зданий, а я, зачарованная тихим голосом, мысленно молю его продолжить. Хочу знать, хочу знать о нем как можно больше, приоткрыть завесу тайны и хотя бы на несколько секунд заглянуть глубже в каменное сердце. — Тогда на этом месте стояло поселение, состоящее из, дай подумать, нас было около двадцати семей. По меркам того времени достаточно много, чтобы мы смогли прокормить себя и защитить. Это было так давно, ma fille*, что я с трудом помню подробности. Видимо, даже память тысячелетнего вампира имеет свои границы, — уголки его губ чуть приподнимаются, а потом возвращаются на место, выдавая его ностальгическое настроение. — Тогда почему вы живете в Венсене, раз этот город так дорог вам? — Потому что былых ощущений не вернуть, Джиллиан. Когда-нибудь ты поймешь это, — в его голосе появляются металлические нотки, и я понимаю, что нашим маленьким откровениям пришел конец. Вновь железные двери и замки на них — Господин возвращает былое величие, обращаясь ко мне уже более строго: — Помни: все, что ты слышишь, все, что ты видишь, должно остаться в тайне. Иначе мне придется отрезать тебе язык и выколоть глаза, — он говорит это таким угрожающим тоном, что я непроизвольно отодвигаюсь подальше и, плотно сжимая губы, киваю. — Вот и отлично, почти приехали. За разговором совсем пропускаю момент, когда мы выезжаем в пригород и сворачиваем на узкую дорогу, по сторонам от которой стоят множество машин. Высокие кованые ворота закрыты, но при нашем появлении тут же открываются, и мы беспрепятственно скользим внутрь, пересекая заполненную до отказа стоянку и останавливаясь прямо у парадного входа. Недовольно закатываю глаза, представляя, что ждет меня там, но все равно следую за Господином, ежась от холода и поправляя в конец испорченную прическу. На высоком крыльце стоят люди, некоторые из них с бокалами, наполненными темной жидкостью. Никакой официальности, смокингов, платьев в пол, атмосфера небрежности, простоты, развязности, я бы даже сказала неприличия, потому что парочки, откровенно целующиеся, встречают нас прямо в фойе. И дело не в том, что они так прилюдно предаются ласкам, а в том, что они заходят куда дальше и не стесняются снимать с себя одежду. Густо краснею, замечая в стороне двигающихся в одном ритме мужчину с женщиной, а потом и вовсе теряю дар речи, когда мы проходим дальше, попадая в полумрак залы, где творится полная вакханалия: обнаженные тела, громкая музыка, женский смех, мелькающий свет софитов, блестящие наряды танцовщиц, развлекающих публику — все это напоминает мне тот самый клуб, где я принимала ласки Адель, только в несколько раз откровеннее. Здесь нет никаких запретов, границ, морали — это территория разврата и низменных инстинктов. Окружающая атмосфера оглушает меня, дезориентирует, и я растерянно останавливаюсь, отставая от Господина и теряя его из вида. Нервно сжимаю платье в ладонях и верчусь на месте, в мелькающей полутьме пытаясь увидеть Рэми, но натыкаясь лишь на пьяные улыбки, пошлый интерес, совершенный хаос. В глазах пестрит от происходящего ужаса, и в ушах стоит эта проклятая музыка, отдающая где-то в груди бешеным ритмом сердца. Не могу скрыть подступающую панику и срываюсь с места, пробираясь сквозь танцующих людей и разыскивая своего Хозяина. Он должен, должен быть где-то здесь, он не оставит меня. Не оставит ведь, да?.. Грубая хватка за предплечье вынуждает меня вскрикнуть от неожиданности и резко развернуться в сторону Рэми, нависшего надо мной. Облегченно выдыхаю, не чувствуя боли от впившихся в кожу пальцев, и прижимаюсь к нему — сама, словно пытаясь спрятаться от этого безумия в надежных руках Хозяина, все же нашедшего меня. Он напрягается, когда я отчаянно хватаюсь за его за плечи и утыкаюсь носом в пахнущую знакомым ароматом шею, но не отталкивает, просто пережидает, позволяя мне отпустить страх и справиться с постыдной слабостью. — Tu es pire qu’une gamine ,** — его голос смешивается с громкими битами, и я ни черта не понимаю, лишь стараюсь подстроиться под его широкий шаг, пока он тащит меня, до сих пор крепко держа за руку. Кожа там начинает пылать, и, могу поспорить, уже завтра на месте его хватки будут синяки, но это лучше, чем остаться одной в незнакомом месте. Лишь когда за нами закрывается дверь, и мы, сжатые со всех сторон серыми сводами, начинаем спускаться вниз, Рэми отпускает меня, раздраженно застегивая пиджак. Вверху, над нашими головами, расположена цепочка маленьких светильников, рассеивающих полумрак, но даже они не в силах разогнать мрачность этого места, больше похожего на средневековые катакомбы. — Что это за место? — Здесь не так тепло, как наверху, поэтому я обнимаю себя за плечи, пытаясь не пропустить ступеньку и не скатиться вниз. Господин уверенно идет впереди, чувствуя себя вполне уютно, в то время как я сжимаюсь от страха перед замкнутым пространством. — Дом моего друга, самого крупного работорговца на Севере, — Рэми бросает сухой ответ, резко затормаживая и разворачиваясь ко мне. Не успеваю остановиться, по инерции впечатываясь в него, и настороженно заглядываю в его глаза, когда он склоняется ближе и, касаясь моего уха своим дыханием, шепчет: — Помни: все, что ты увидишь... все, что ты услышишь... Не хочется наносить урон такой красоте. — Да, мой Господин, — нервно сглатываю, ничуть не сомневаясь в его угрозах, и опускаю голову, когда он открывает дверь и входит в большую, просто огромную комнату с зеркальным потолком и кроваво-алыми стенами, точно такими же коврами, даже мебелью, либо обитой алой тканью, либо имеющей другой кровавый акцент. Ужасная привязанность к этому цвету. — Дамиан! Какими судьбами? — Навстречу нам идет высокий мужчина, скорее даже парень, на вид не более двадцати лет. Небольшая щетина на лице, еще не достигшая зрелой густоты, приятная улыбка, темные волосы. Он одет в черную рубашку, небрежно расстегнутую на три пуговицы, и черные брюки, зауженные книзу. Этакой франт, сошедший с обложки дамского романа. Его голос отчетливо резок, он выговаривает каждое слово, ясно произнося все звуки и словно отчеканивая их. Никакой плавности, лености, присущей выдержанным мужчинам неторопливости, отсутствие которой выдает в нем вчерашнего мальчишку. Все это я успеваю разглядеть за секунду, прежде чем опустить взгляд и уставиться на носки своих туфель. — Мог бы предупредить, я бы прибрался. Он смеется, дружески хлопая Хозяина по плечу, а я не могу не отметить, что он не лишен очарования и простоты, к которой так тянутся люди. — Это было спонтанное решение, Юджин, тем более, твой дом — вечный беспорядок. — Согласен, но порядок необходим глупцам, гений же властвует над хаосом. Не припомню, кто это сказал, не подскажешь? — Энштейн. — Точно, — он цокает языком, вновь задевая плечо Рэми, а для меня это панибратское отношение кажется странным. За время, проведенное здесь, я ни разу не видела, чтобы Господин позволял кому-нибудь так обращаться с собою. Лишь благоговейное уважение и покорность, страх перед его силой и властью. Поэтому этот мужчина либо действительно его настоящий друг, либо по каким-то причинам он относится к нему снисходительно, спуская такие выходки с рук. — Проходи, Дамиан, сейчас же прикажу принести что-нибудь эксклюзивное. Кто это с тобой? Лишь когда речь заходит обо мне, я позволяю себе посмотреть на Юджина, который, в свою очередь, разглядывает меня с видимым интересом, не с тем, каким обычно смотрят на меня мужчины, а с профессиональным, будто сейчас он оценивает мою стоимость. Он даже прищуривается, пальцем очерчивая окружность в воздухе и вынуждая меня растерянно обернуться вокруг своей оси. Затем подходит ближе и, обхватывая подбородок ладонью, внимательно разглядывает лицо, поворачивая мою голову туда-сюда. Несколько секунд смотрит прямо в глаза, словно прощупывая душу и заставляя меня почувствовать себя уязвимой. — Знаешь, когда она надоест тебе, продай ее мне. Я смогу удвоить цену и перепродать ее с выгодой, — наконец отступив назад, подытоживает он, а потом зависает взглядом на моих бедрах, смущая этим еще больше. Не знаю, куда деться от такого откровенного рассматривания, поэтому делаю шаг чуть в сторону, прячась за Хозяина и вновь проклиная узкое платье. — L’ame pure à de plus beaux yeux. C’est pour cela que tu l’as choisi ?*** — Je ne suis pas venu pour bavarder de la concubine.**** — Значит, я прав, — Юджин мило улыбается, отвлекаясь от меня и показывая рукой на широкий алый диван с низкой спинкой. Сам усаживается напротив, точно на такой же диван, весь усыпанный разномастными подушками, и пододвигает стеклянный столик с рассыпанным на нем белым порошком, стаканами и початой бутылкой виски ближе к нам. Рэми, расстегнув пуговицы пиджака, устраивается на предложенное место, а мне указывает взглядом на пол, молча приказывая сесть у его ног. От унижения скулы покрываются алыми пятнами, но я послушно устраиваюсь на полу, подгибая по себя ноги и опираясь спиной о диван. Чувствуется легкая усталость, почти сгоревшая под напором этого места; какое-то волнение, наверняка вызванное буйством цвета; теперь уже приятная прохлада, остужающая до сих пор пылающие щеки. Не знаю, чем себя занять, поэтому не нахожу ничего лучше, чем разглядывать ворс на ковре — высокий и мягкий, он приятно щекочет руку, когда я провожу по нему ладонью. — Слышал, у тебя проблемы, Дамиан. Поэтому ты здесь? — Проблемы не у меня, а у нас. — Брось, я не состою в Совете. — Но являешься частью общества, тебе не может быть безразлична эта тема. — Ты прав, друг, — Юджин склоняется над столиком, и я с любопытством наблюдаю за тем, как он берет короткую трубочку и вдыхает в себя порошок, затем прикрывая глаза и потирая пальцем под носом. Снежная пыль попадает на его черную рубашку, оседая на ней белыми пятнами, а Юджин тут же делает большой глоток виски, расслабленно откидываясь назад и, наконец, открывая глаза. Его взгляд, блестящий и проникновенный, задевает меня, Рэми, а потом концентрируется на потолке, отражаясь в зеркалах над нами эхом одурманенного сознания. — Чем я могу помочь тебе? — Ты, как никто другой, находишься ближе всех к людям. Я хочу, чтобы ты прощупал их настроение. Видишь ли, в чем проблема, Вацлав. — Твою мать, не напоминай мне об этом ублюдке, — Юджин морщится, внезапно группируюсь и скидывая с себя наркотическую нирвану. Он подается вперед, опираясь локтями о колени, и тыкает в Хозяина пальцем, шипя: — Он хочет лишить меня работы, знаю. — Он настаивает на том, что к этому причастны люди, и мне нужны доказательства обратного, — напротив, поза Рэми остается совершенно расслабленной, еще больше подчеркивая импульсивность собеседника. Он сидит, закинув одну руку на спинку дивана, повернувшись чуть в сторону, второй рукой лениво отбивая ритм по своему бедру. Не принимает угощение, скорее всего, желая обсудить эту тему на ясную голову. — Люди слишком трусливы и слабы, не верю. Их процентное соотношение, если я не ошибаюсь, не позволит им пойти против нас, если, конечно, они не подключат колонии, где о нас даже не знают. Работа по пропаганде была бы заметна, и эти глупышки, — показывая на меня пальцем, говорит Юджин, — не рвались бы за стену. Тем более, как показала история, за каждым восстанием кто-то стоит. — Вот именно, Юджин. В том-то и дело. Я хочу знать, кто пытается скинуть меня. — У тебя есть предположения? — Да, — поворачиваю голову к Господину, совершенно нарушая правила и против воли вникая в их диалог. Постепенно его слова встают в логическую цепочку, и я могу сделать кое-какие выводы: насчет происходящего, насчет Сопротивления. Значит, Сопротивление людей было не результатом их отчаянной любви к свободе, а лишь манипулятивными действиями того, кто хотел скинуть Рэми с "престола". Всего лишь пешки, средство для достижения цели — устроить восстание и подорвать доверие к власти, показав ее беспомощность. После этих слов я вдруг понимаю, насколько мы жалкие, трусливые и слабые, и опускаю голову, обращая свое внимание на сцепленные пальцы. Не верю, не может быть, это ложь, им удобно так считать, чтобы не видеть в нас опасность, даже не рассматривать нас как достойных противников. — Но позволь мне не озвучивать, пока я не буду абсолютно уверен. — Как знаешь, можешь положиться на меня, я все сделаю, — Юджин пожимает плечами, показывая на стол и приглашая Хозяина расслабиться. — Хочу показать тебе кое-что, думаю, тебе понравится, — один щелчок пальцев, и комнату наполняет спокойная ненавязчивая музыка, под которую, будто из неоткуда, выходят две девушки. Обе они чернокожие, высокие и грациозные, одетые лишь в полупрозрачные наряды, не скрывающие совершенства тела. При более внимательном осмотре я замечаю их поразительное сходство, с разницей лишь в том, что у одной короткая, под мальчика, стрижка, а у другой веселые кудряшки, обрамляющие миловидное лицо. Наблюдаю за ними, за тем, как они плавно подходят ближе и, кокетливо улыбаясь, встают возле нас, ожидая приказа. А в это время Рэми склоняет голову чуть вбок, пристально разглядывая "угощение", и хлопает по колену ладонью, приказывая одной из них подойти ближе. Та, что с милыми кудряшками, покорно опускается перед ним на колени и вынуждает меня пододвинуться, дабы не мешать их маленькой вакханалии, в которой я совершенно лишняя, ненужная и неуместная. Я чувствую себя настолько неловко, что начинаю испытывать злость на Господина, зачем-то притащившего меня с собой. В конце концов, он мог бы оставить меня в машине или вообще отправить домой. — Отвлекись, Дамиан. Расслабься, нет таких проблем, с которыми мы бы не могли справиться, — Юджин вновь улыбается, на этот раз искренней мальчишеской улыбкой, никак не вяжущейся с его образом, его занятиям, его словами. Предполагаю, что обратившись в раннем возрасте, он навсегда завис в подростковой внешности, на самом деле имея многовековую мудрость. Есть в нем что-то чистое и настоящее, не тронутое грязью притворства и лицемерия. Он не может не нравиться. Отворачиваюсь, принимаясь разглядывать комнату и не желая видеть их развлечения. Мне становится так мерзко и обидно, словно я поставленная на полку кукла, на глазах которой любимый хозяин играет с другой, только что им купленной и еще сохранившей лоск новизны. Ощущаю спиной, как дрожит диван, когда Рэми позволяет этой девице сесть рядом, а сам скидывает с себя пиджак и, как Юджин до этого, склоняется над столом. Глубокий вдох, стук поставленного стакана, и его холодные пальцы, коснувшиеся моего подбородка. Недоумевающе поворачиваюсь к нему, ощущая прикосновения большого пальца к мои губам. Он заставляет меня приоткрыть их и, врываясь в рот, скользит по деснам, царапая их чем-то горьким, отчего они постепенно немеют и перестают чувствовать. Хмурюсь, предполагая, чем он меня напичкал, и покорно тянусь к его губам, когда он, сделав большой глоток, наклоняется ко мне и вливает в меня только что выпитую им порцию алкоголя. Не знаю, что действует быстрее, но уже с трудом могу сконцентрироваться на реальности, воспринимая ее несколько гротексно и размыто. Хочу воссоединить расплывающиеся перед глазами образы, но это так сложно, бог мой, так сложно, что я устало откидываю голову назад, сталкиваясь со своим отражением в зеркале. Тянусь к нему рукой, будто желая дотронуться до своего лица, но обессиленно опускаю ее, глупо усмехаясь и прикрывая глаза. В голове невообразимая легкость, и мне хочется танцевать, смеяться и плакать одновременно. Я лениво поворачиваю голову в сторону Господина, на коленях которого сидит выбранная им девушка, и бесстыдно наблюдаю за тем, как она насаживается на его член, мелькая перед моими глазами гладкостью бедра. Стоит только немного пододвинуться и я коснусь ее ноги губами, но вместо этого вновь проваливаюсь в наркотический дурман, ощущая, как чьи-то пальцы ласкают мою шею, ключицы, линию подбородка. Хочется тишины, до ужаса просто, и я молю Бога, чтобы меня оставили в покое, прямо здесь, у ног Хозяина, в это время наслаждающегося другой, стоны которой все больше режут по ушам. Постепенно плавность исчезает, заменяясь на вызывающие тошноту раскачивания — я словно падаю вниз, спускаясь по спирали, а потом вновь поднимаюсь, чтобы проделать то же самое. Мне становится дурно, невыносимо душно, и я избавляюсь от назойливых пальцев, продолжающих касаться меня. Перед глазами плывет действительность, и сердце странно медленно бьется в груди, вызывая физический дискомфорт вкупе с инстинктивным страхом. Воздух... мне нечем дышать. Я задыхаюсь. Мне нужно на улицу, глотнуть кислорода. Даже не спрашиваю разрешения, едва поднимаясь на ноги и концентрируясь на двери. Только на ней. Меня шатает, и высокие каблуки мешают идти, поэтому я хватаюсь за попадающую по дороге мебель, пытаясь устоять и не упасть, потому что в таком случае я точно не встану. Не обращаю внимания на застывшего вдруг Хозяина, вцепившегося в ягодицы любовницы и заставившего ее остановиться. Он смотрит на меня предостерегающе недоуменно, будто моя выходка — это что-то из ряда вон выходящее, прямой вызов его власти надо мной, непослушание, граничащее с наглостью, ведь он приказал сидеть в его ногах. Но сейчас мне абсолютно все равно, мне нужен свежий воздух, я хочу скинуть с себя удушающий дурман, сковывающий грудь, хочу избавиться от подозрительного онемения на кончиках пальцев, хочу вернуть ясность мысли. — Джиллиан! — его гневный окрик достигает меня уже у двери, и за спиной раздается громкий вскрик, когда одним махом он скидывает с себя напуганную донельзя девушку, не ожидавшую такой грубости. Она шокированно отползает в сторону, задевая плечом столик и стараясь не попасть под ноги встающего Рэми, зло поправляющего одежду и наблюдающего за каждым моим шагом. Он ждет, что я остановлюсь, но сейчас я ничего не соображаю, только хочу выбраться отсюда, как можно быстрее, чтобы научиться дышать. Я лишь хочу сделать вдох, мой Господин. Всего один шаг — одна ошибка. Рэми оказывается возле меня за считанные секунды, и сейчас я не знаю, что душит меня сильнее: его ярость, застывшая в глазах всполохами тьмы, или смешанный с алкоголем наркотик, до сих пор буйствующий в моей крови. Не успеваю прикрыть лицо руками и тут же падаю, сбитая с ног сильной пощечиной, отправившей меня на пол, к его ногам, где я и должна быть. Судорожно скребу пол ногтями, прижимаясь к нему щекой и вовсе не чувствуя боли, вкуса крови, наполнившей рот, только постепенно замирающее сердце, желающее уснуть вместе со мной. Спи...