Теряя себя

Сегодня вновь пасмурно, и белые хлопья снега настойчиво падают на землю, накрывая ее белым полотном и, на удивление, не тая. Воздух кажется тяжелым и серым, с одной стороны сжатый темным небом, а с другой белоснежным покрывалом, наверняка невесомым и нежным, в которое так и хочется окунуться. Окунуться с головой и забыть про проклятую действительность, напоминающую о себе тупой болью в губе и скуле при каждом движении лицевых мышц. Может поэтому я стараюсь как можно меньше двигать губами и скорее напоминаю каменное изваяние, чем живого человека. Сейчас я сижу в кабинете Хозяина, дожидаясь его прихода, а всего полчаса назад лежала в своей кровати, непонимающе разглядывая капельницу, установленную возле меня и впившуюся в мою руку тонкой иглой. Эта игла, по-видимому введенная не очень аккуратно, оставила отвратительный синяк, наподобие того, что украшает мою щеку, уголок губы и линию челюсти, попавшие под руку разгневанного Господина. Чувствую себя совершенно разбитой и всеми силами сдерживаюсь, чтобы не повернуть голову вправо и не наткнуться на свое отражение в стекле книжного шкафа, стоящего как раз по одной линии с креслом. Знаю, какое убожество там отразится — в несуразной длинной футболке, накинутой на нагое тело; синяками на пол-лица; с еще влажными волосами, не успевшими высохнуть от недавнего принятия душа, из которого меня выгнал строгий приказ Господина немедленно явиться к нему. Вода с мокрых прядей скапливается на кончиках волос и капает на грудь, тут же впитываясь и вызывая неприятные ощущения прохлады. Все же мне стоило задержаться и обсушиться получше, тем более, что Рэми явно не торопится прийти. Как можно сильнее свожу колени и утыкаюсь взглядом в пальцы, перебирающие края футболки, когда дверь открывается, и в кабинет входит Господин. Он медленно проходит мимо, обдавая меня горьким запахом одеколона, и усаживается за стол, принимая свою излюбленную позу лености. Неуютная тишина наполняет пространство, а я думаю о том, что если выйти на улицу и сделать выдох, то в воздухе появится облачко пара, которое растворится в пустоте, не оставив от себя и следа. Наверное, со мной произойдет то же самое. Я не оставлю ни следа, даже намека на то, что когда-то существовала. — Как ты себя чувствуешь? — Забыв про ссадину на губе, ухмыляюсь. Серьезно? Неужели ему действительно важно знать о моем самочувствии? — Хорошо, Господин, — и пусть мои слова ложь, но я ни за что не покажу, как мне больно и обидно, особенно обидно, ведь я не сделала ничего такого, что могло бы вызвать его ярость. Я всего лишь хотела дышать. — Ладно, Джил, — Рэми равнодушно пожимает плечами, пододвигаясь ближе к столу и перелистывая какие-то бумаги. Затем вновь обращает на меня внимание и, барабаня пальцами одной руки по столешнице, а второй поглаживая подбородок, произносит: — Ты знала о своей болезни? Я резко поднимаю голову, натыкаясь на его безразлично выжидающий взгляд, и непонимающе хмурюсь, чувствуя предательский озноб, скользнувший по коже. Ноги покрываются мурашками, которые поднимаются выше и вынуждают меня повести плечами, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Сегодня до ужаса холодно, и босые ступни практически леденеют, как и кончики онемевших пальцев. Рэми терпеливо ожидает ответа, а я не знаю, что сказать, предчувствуя что-то страшное для меня. То, что навсегда изменит мое представление о жизни, справедливости, вере... — Н-нет, — начинаю откровенно дрожать и натягиваю футболку на колени, чтобы хоть как-то прикрыть замерзающие ноги. — Что ж, тогда мне стоит ввести тебя в курс дела. Прогрессирующий порок сердца — это... — Не стоит разъяснять, Господин, — я поднимаю ладонь в останавливающем жесте и судорожно сглатываю, леденея уже изнутри. — Моя семья сталкивалась с таким диагнозом. Я знаю, что такое порок сердца, — произношу это как можно более твердым голосом, но на последней фразе он все равно надламывается, и я замолкаю, до боли прикусывая губы и не зная, что чувствовать. ЧТО я должна чувствовать в таком случае? Страх? Боль? Обиду? Или отчаяние? Ведь, как оказалось, теперь у меня еще меньше шансов. Горько ухмыляюсь и тут же шиплю, прижимая пальцы к разбитой губе. Отличный день все же. — Айрин? — Могу лишь кивнуть, вдруг проваливаясь в вакуум и ощущая некую растерянность, смешанную с бессилием и ядовитой обреченностью, постепенно обволакивающей сердце. Перевожу взгляд в окно и совсем не в тему думаю о том, что солнце так редко радует нас, почти не появляется, не дарит надежды. — Твое сердце не выдержало нагрузки в виде алкоголя, наркотиков и потери крови. В этом есть моя вина, признаю. Посмотри на меня, Джил, — Рэми кладет руки на стол, сцепляя пальцы и принимая выжидательную позу. Его голос сух и безэмоционален, будто он каждый день говорит о таких вещах и не видит в них ничего страшного. Наверное, в этом действительно нет ничего страшного — это всего лишь смерть. Моя смерть. Я перевожу на него потухший взгляд и концентрируюсь на его губах, бледно-розовых, нежных и одновременно жестоких, потому что именно они произносят мне приговор: — Твоя болезнь вовсе не значит, что теперь я буду носиться с тобой как с фарфоровой куклой, это значит, что теперь ты должна быть осмотрительнее в своих действиях и желаниях, — Рэми намекает на мою выходку, а я не могу сдержать сарказм: — Мне было плохо, а вы были заняты. Очень. — Ты могла сказать. — Не хотела вас отвлекать, — лишь темнеющий взгляд Господина и его сжатые от злости челюсти заставляют меня замолчать и опустить голову, вернувшись к своему излюбленному занятию разглядывать пальцы. — Знаешь, в чем вся ирония, ma pauvre malheureuse fille?* — Рэми вопросительно изгибает брови, пока я мотаю головой, кусая губы и, кажется, до сих не понимая своего положения в полной степени. — Что в колонии у тебя было бы куда больше шансов выжить, потому что наши города не имеют такого уровня медицины — нам легче заменить раба на другого, чем лечить его от тяжелой болезни и содержать целую армию квалифицированных врачей. В этом нет смысла, никакого. Так что делай выводы, Джиллиан, — он безразлично пожимает плечами, а я часто-часто хлопаю ресницами, начиная ощущать дикую жалость к себе и едва сдерживая слезы. Дыхание срывается, и я опускаю голову еще ниже, чтобы, не дай Бог, Рэми не догадался о моем состоянии. И все же... все же я такая слабая, потому что не выдерживаю, тихонько всхлипывая и позволяя слезам скатиться по скулам и зависнуть на подбородке. Это сложно, Господи, так сложно держать себя в руках, зная о том, что мои шансы выжить и вернуться домой сократились ровно вдвое. И даже если я вернусь, то не стану абсолютно счастливой, ну или абсолютно свободной, ведь теперь я заложник смерти. — Солнце так редко появляется, правда? — шепчу это тихо-тихо, даже не надеясь, что Хозяин услышит. Делаю глубокий вдох и медленно, сквозь сложенные в трубочку губы, выпускаю воздух, постепенно отпуская боль и успокаиваясь. В конце концов, это произойдет не сегодня, и не завтра, и не послезавтра. Быть может, у меня впереди еще много дней, много-много-много-много. Много. — И это все, что тебя волнует? — И это все, что меня волнует, — эхом отзываюсь я, наигранно улыбаясь и расправляя плечи. Не позволю жалости к себе подавить то малое, что осталось в моей жизни. Например, возможность дышать, видеть, чувствовать, наслаждаться красками, звуками, прикосновениями. Ничего не меняется, совершенно, просто теперь у меня меньше времени и нужно уложиться в отведенный отрезок. Рэми коротко кивает, заканчивая разговор и поднимаясь с места, а я продолжаю сидеть, ожидая его приказа и, наконец, поворачивая голову вправо. Там, в отражении стекла, я — бледная, болезненно изможденная, изуродованная некрасивыми синяками, но в то же время будто переродившаяся, новая, другая — наполненная жаждой жизни. Впервые вижу себя такой и не могу не улыбнуться, в этот самый момент ощущая гордость за себя — я не сломалась, стала сильнее. Главное, продержаться, не угаснуть, не опустить руки. В отражении, всего на мгновение, появляется Господин. Он останавливается, пересекаясь со мной взглядом, и, точно так же, как и я, смотрит на меня-другую с неким пониманием, будто прочитывая меня от начала и до конца. Все, что я чувствую; все, что я думаю; все, о чем я никогда не скажу и чего спрячу далеко в сердце. В моем больном изношенном сердце. Господин уходит, и пару минут я молча сижу в кресле, пока сильная жажда не заставляет меня встать и прийти на кухню. Вся она наполнена вкусными запахами: начиная от запаха жареного мяса и заканчивая тонким ароматом ванили. Застенчиво мнусь у порога, не зная, как попросить у Хелен стакан воды, учитывая наши натянутые отношения в последнее время. — Проходи, Джиллиан, я не кусаюсь, — она улыбается, как тогда, доброй материнской улыбкой, а мне становится стыдно, стыдно за то, что я как надутый ребенок все это время злилась на нее. В конце концов, у каждого своя вера, и я не имею права отвергать чужое мнение. Сажусь на высокий стул, поправляя задравшуюся футболку и убирая волосы за плечи, а Хелен, домашняя и уютная, начинает носиться по кухне, ставя чайник и доставая из шкафа чашку. — Хочешь есть? — Нет, спасибо, я дотерплю до ужина. — Тогда чай, да. Знаешь, специально для тебя я испекла торт. Надеюсь, тебе понравится, рецепт не такой уж и сложный, так что, если захочешь, могу показать. А еще на ужин мясо, как ты любишь. И самое интересное я оставила на потом — орехи, думаю, Господин не будет против, — Хелен говорит это между делом, ее руки мелькают перед моими глазами, когда она ставит передо мной блюдце с большим куском торта и чуть ли не гладит по голове, предлагая попробовать. Сдержанно улыбаюсь, тыкая вилкой в красивый воздушный крем розового оттенка и только сейчас до конца понимаю ее слова, все пропитанные какой-то ненормальной заботой. — Хелен, почему ты это делаешь? До моего дня рождения еще долго, не вижу повода так баловать меня, — Господи, просто пусть это окажется не то, о чем я думаю. Просто пусть она скажет, что вся ее забота и желание угодить не рождены жалостью. — Хелен? — Поджимаю губы и демонстративно кладу вилку на стол, наблюдая за тем, как Хелен потерянно расправляет складки на фартуке. У нее виноватая улыбка и жалость, чертова жалость застывшая в грустных глазах, устремленных на меня. Так и есть. — Только не надо меня жалеть, я еще не умерла, — аппетит пропадает полностью, и я забываю, зачем вообще зашла на кухню, раздраженно вставая со стула и быстрым шагом покидая ее. Слезы скапливаются в горле, и мне хочется зареветь навзрыд, чтобы выплеснуть то гнетущее чувство внутри, поселившееся после разговора с Рэми. Останавливаюсь, прижимаясь лбом к стене, и глубоко дышу. Сильной, сильной, я должна быть сильной — нужно помнить об этом. Проговариваю это вслух, раз за разом, словно втирая в себя, и, наконец, справляюсь с начинающейся истерикой. Вот так, Джиллиан Холл, все не так уж и сложно.

***

В моей комнате еще пахнет лекарствами, хотя я проветрила ее, а от стеклянных баночек, как и от капельницы, не осталось и следа. Все это я сложила в большой черный мешок, завязала наглухо и снесла вниз, чтобы Хелен избавила меня от любого напоминания о случившемся — наивное желание стереть из истории жизни всякий намек о болезни. Чистое постельное белье, влажная уборка, горячая ванна, которую я жду не дождусь, то и дело заглядывая в ванную и проверяя уровень воды. Плюс этого дома — возможность понежиться в большой керамической ванне на высоких подножках, оставшейся, по-видимому, с далекого прошлого. Жаль, что в Венсене я лишена такой роскоши. Перед тем как опуститься в воду, придирчиво рассматриваю себя в зеркале, приходя к неутешительному выводу, что постепенно моя красота стирается, будто кто-то специально проводит по моему портрету смоченной в растворителе тряпкой. Она оставляет после себя уродующие разводы, стирает штрихи, грани, превращая полотно в немыслимую палитру красок. Быть может, это последствия последних событий, быть может, результат вынужденного затворничества — я угасаю, послушно следуя приказу Хозяина не выходить из дома. Только большие ясные глаза до сих пор привлекают внимание — не шрамы, покрывшие мое тело: один на плече от осколка, еще один от укуса, порезанное запястье, мелкие штрихи-шрамы на ногах, оставшиеся от падения; и, тем более, не синяки: на локтевом сгибе и на лице, конечно. И, если подумать, то все это осталось от Господина, таким образом доказывающего свою силу и власть надо мной. Слой ароматной пены расступается под ногами, когда я залезаю в ванну и устраиваюсь поудобнее, подкладывая под голову сложенное полотенце и чувствуя ласкающие прикосновения воды. Она окутывает меня, даря невесомость, и на время я забываю о своих проблемах, вдруг начиная думать о том, чем мне хотелось бы заняться. Я могла бы попросить Хелен научить меня печь, а еще мне нужно попрактиковаться в рисовании, и прочесть уйму книг, и попробовать себя в танце, пусть это будет что-нибудь эротично-плавное, и те алкогольные коктейли, что делала Элисон — нужно обязательно вспомнить их ингредиенты. Постепенно список желаний переваливает за все мыслимые границы, и я закрываю глаза, мечтая о том, что никогда не случится — знаю, ведь теперь я не принадлежу себе. Вода уже стала прохладней, но я продолжаю лежать, пока не проваливаюсь в полудрему, этакой полусон, весь наполненный хаотичными событиями. Многие из них фантастичны: встреча с матерью, руль автомобиля в моих руках и проплывающие мимо пейзажи, море, ласкающее мои стопы пеной и мелкими ракушками, прибиваемыми волной. Среди мягких умиротворяющих образов слышу громкий стук и хмурюсь, пытаясь понять, откуда он в моем сне, пока что-то сильное и грубое не хватает меня за предплечье и не тянет за собой, в реальность. Едва успеваю уцепиться за плечи Хозяина, впившегося в мою руку и достающего из ванны. Мои ноги беспомощно стукаются о ее края, и я шиплю от острой боли, испуганно вглядываясь в перекошенное от гнева лицо Рэми и ни черта не понимая. Вода, уже совершенно остывшая, стекает с меня и заливает пол вокруг нас, и я дрожу, ощущая холод, коснувшийся обнаженного тела. Но не это волнует сейчас, а яростный взгляд Господина, прощупывающего меня с головы до ног. Его пальцы до сих пор сжимают мою руку, и я стараюсь прикрыть грудь ладонями, словно стесняясь своей наготы, испорченной красоты, что теперь вряд ли привлечет его. — Что-то случилось? Я что-то не так сделала? — Шепчу это посиневшими от холода губами, заглядывая в глаза Рэми и пытаясь уловить его настроение. Не понимаю, что могло произойти с нашей последней встречи, ведь все это время я была в комнате и ни с кем не разговаривала, если только Хелен не поведала ему о нашем тайном разговоре про Сопротивление. — Хелен сказала, что ты не открываешь дверь, — его рубашка намокла, там, где я прижималась к нему, но он не обращает на это внимания, все продолжая изучать меня — не может быть, этого не может быть — обеспокоенным взглядом. И только я успеваю уловить это, как все мигом меняется, и Рэми вновь становится безразлично спокойным и недосягаемым. Он отпускает меня, освобождая от своей близости, но не отходит, ожидая объяснений. — Я всего лишь уснула, — виновато пожимаю плечами и от холода лязгаю зубами, уже откровенно дрожа. Даже скрещенные на груди руки не помогают согреться, и Господин, замечая это, тянется за полотенцем и великодушно предлагает его мне. Нужно запомнить этот день не только как день разочарований, но и как день проявления заботы с его стороны, пусть и таким образом. — Никаких закрытых дверей, Джиллиан, — цедит он, а до меня наконец доходит. — Она подумала, что я с собой что-то сделала, не так ли? ВЫ так подумали... — издаю нервный смешок, мотая головой и поражаясь их лицемерию. Да даже если так, разве им не все равно? Еще одна перевернутая страница, прочитанная глава, выкинутая книга, замененная свежим изданием — вот, кто я. — Ты права. — И? Если я это сделаю, что больше вас заденет? Потеря игрушки или факт того, что я посмела распорядиться своей жизнью сама? — наигранно смело вскидываю подбородок, на самом деле задыхаясь от страха и понимая, что слишком много позволяю себе, разговаривая с ним в таком тоне. И оказываюсь права, потому что Рэми вдруг становится напряженно опасным, будто даже одно слово способно сорвать его. Он иронично изгибает брови, смотря на меня с некой насмешкой и снисходительностью, как смотрят на маленьких щенков, вообразивших себя большими собаками и тявкающими на прохожих. Они путаются под ногами, искренне веря, что смогут защитить территорию и вызвать страх, а на самом деле рождают лишь смех и умиление. — Дерзость тебе к лицу, la petite**. Я слышу, как стучит твое сердце, вижу, как дрожат твои руки, знаю, как ты боишься меня. Тем забавнее наблюдать за твоими жалкими попытками казаться смелой, — он наступает, постепенно оттесняя меня назад и вынуждая прижаться спиной к холодной стене. Судорожно сжимаю полотенце на груди, действительно боясь его, и громко вскрикиваю, когда он резко хватает меня за волосы и тянет вбок, шепча на ухо: — И, конечно, ты права, Джиллиан, меня не расстроит твоя смерть, ибо таких, как ты, тысячи. Хотя стоит признать, что вложение капитала оказалось не слишком выгодным, ведь товар бракован. А вот то, что ты лишишь меня возможности распоряжаться твоей жизнью — заденет, потому что, хочешь ты того или нет, нравится тебе это или нет, но теперь ты моя. Моя, понимаешь? Все в тебе мое: тело, мысли, желания, твои наивные глупые мечты и, уж тем более, жизнь. Просто вспомни об этом, когда вдруг решишь лишить меня этого, потому что обещаю: я перебью всю твою семью, твоих друзей, знакомых, даже врагов. Всех, кого ты знала или хотела узнать. И пока он говорит это, до боли сжимая мои волосы и практически впечатывая в стену, я понимаю, что на самом деле есть вещи страшнее смерти, например, знать, что после нее станет еще хуже — близким мне людям, которые будут расплачиваться за мои ошибки. — Я не собиралась ничего с собой делать. Клянусь, Господин, ведь за меня это сделает болезнь... или вы, — мой голос унизительно плаксив, и я судорожно выдыхаю, отгоняя слезы и моля Бога, чтобы он поверил. Ведь я действительно не собираюсь пополнять ряды самоубийц. — Что ж, ma fille, будем считать — урок усвоен, — его прохладные губы касаются моей шеи, почти под самым ухом. Затем спускаются ниже, оставляя после себя влажную дорожку, и проводят линию по выпирающей ключице, вынуждая меня закрыть глаза и вновь почувствовать тот трепет, что рождается от его ласк. Рэми разжимает мои пальцы, вцепившиеся в полотенце, и скидывает его к нашим ногам, оставляя меня совершенно обнаженной и беззащитной перед ним. Воздух становится тяжелым и наэлектризованным, когда Господин делает шаг назад и скользит по мне блестящим от желания взглядом. Хочу прикрыться руками, стыдясь возбужденных сосков, отреагировавших на контраст температур, но Рэми ясно дает понять, чтобы я не двигалась, стояла на месте, позволяя ему и дальше так откровенно разглядывать меня. Эти моменты, явно наполненные желанием, предвкушением и ожиданием — они самые острые и возбуждающие, настолько, что внутри меня начинает пульсировать. — Ta force est dans ta faiblesse, chérie***, — произносит он, дотрагиваясь до моей груди кончиками пальцев и задумчиво обводя ореолы сосков. Слегка задевает их, мимолетно, а затем скользит по ключицам, выемке между грудей, ребрам и подрагивающему животу. Эти прикосновения сочетают в себе легкую невинность и пламенную порочность, которые возбуждают меня еще больше, и теперь я с трудом справляюсь со сбившимся дыханием, прижимая ладони к холоду стены и дрожа. Как я могу сдержать стон, когда он внезапно оказывается совсем рядом и впивается в мои губы несколько грубым, животным поцелуем? Я вся словно вжимаюсь в стену, не справившись с его напором, и с желанием отвечаю на поцелуй, обхватывая его шею руками. Мы так близко друг к другу, что я ощущаю твердость его груди, силу его рук, сжавших мою талию, прямо под ребрами. Мне не больно, скорее приятно — приятно знать, что он так сильно желает меня, пусть я и выгляжу не столь привлекательно с синяком на лице. Но, кажется, Хозяину все равно, он с легкостью приподнимает меня, уверенно двигаясь в комнату и не прерывая поцелуя. Осторожно опускает на кровать и, распрямившись, вновь смотрит на меня, отчего я свожу бедра, оберегая от его взгляда самое интимное. Щеки начинают гореть от столь пристального взгляда и, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, я тянусь к его рубашке, дрожащими от нетерпения пальцами расстегивая непослушные пуговицы. Не могу не признать его совершенство, демоническую привлекательность, что так нравится женщинам, готовым потерять голову от одного лишь его взгляда. Она обманчива, она опасна, она губит своей жестокостью, замаскированной красивыми чертами. И сейчас я напоминаю того самого мотылька, что стремится к свету, прекрасно осознавая, что этот свет последнее в его жизни. Впрочем, мне нечего терять, не так ли? Может поэтому сегодня я такая смелая, такая открытая, может поэтому осыпаю его живот поцелуями и спускаюсь ниже, к линии брюк, которые с нетерпением расстегиваю. Рэми втягивает воздух сквозь сжатые зубы, когда я спускаю с него одежду и обхватываю член ладонью. Он пропускает мои волосы сквозь пальцы, ласкает затылок, шейные позвонки; он запрокидывает голову, позволяя мне взять контроль над его возбуждением и плотно сжать твердый член губами, провести по нему языком и заглотить глубже. Я даже слышу его шумный выдох, свидетельствующий о том, что я все делаю правильно. Мне нравится ласкать его так, чувствовать его упругость, нежность кожи, его вкус. Мне нравится быть его любовницей, женщиной для удовлетворения желаний, но не нравится быть его игрушкой, рабыней, тенью. И пусть мгновения близости так быстротечны, я постараюсь насладиться ими по полной. — Сегодня ты такая смелая, — он тяжело дышит, двигает бедрами, удерживая меня за затылок и смотря сверху вниз. Рычит, когда я смыкаю зубы, царапая его чувствительную кожу, и, наматывая волосы на кулак, оттягивает голову назад, скользя членом по моим сомкнутым губам. — Дерзкая... — отпускает, но только для того, чтобы снять с себя одежду и предстать передо мной совершенно нагим. — Раздвинь ноги, Джиллиан, я хочу видеть тебя полностью. Всю. Краснею еще больше, представляя, как это выглядит со стороны, но покорно откидываюсь на кровать, подползаю дальше, чтобы уместиться, и робко развожу ноги, стараясь не пропустить ни одной эмоции на его лице. Бог мой, никогда не ощущала себя настолько открытой перед ним. Мое смущение смешивается с почти нетерпимым желанием, мышцы внутри сокращаются, наполняя меня смазкой, и я ощущаю, как становлюсь влажной, готовой принять его. Его грудь ходит ходуном, ноздри раздуваются, и кончики пальцев подрагивают, будто он едва сдерживает себя. И, если честно, сейчас я готова умолять его, чтобы он взял меня. Облизываю пересохшие губы и прикасаюсь к своей груди, налитой томлением. Она обострена до предела, и я не стыжусь ласкать ее; не стыжусь поводить бедрами, призывая его к себе; не стыжусь зайти дальше и спуститься ниже по животу, чтобы провести пальцами по влажным складкам и застонать. Внутри меня так пульсирует, что я не хочу останавливаться, мне нравится делать это с собой, именно при нем, под его прожигающим взглядом, наблюдающим за каждым моим движением. Сумасшедшая, разве я могла подумать, что стану так откровенно пошлой с ним? — Мой Господин, — протяжно стону, почти не контролируя себя. Упираюсь затылком в матрас и изгибаюсь, ощущая близость кульминации, но Рэми не дает мне закончить. Он обхватывает мое запястье и убирает руку, вставая передо мной на колени и подхватывая меня под ягодицы. Дергает на себя, так, что мой низ оказывается в подвешенном состоянии, а я упираюсь в постель только лопатками. Входит, плавно и осторожно, проникая на всю длину и замирая. Напрягаю внутренние мышцы, обхватывая его плотнее и вызывая его грозный рык. — Qu'est-ce que tu fais avec moi?**** — шепчет он, начиная двигаться и с легкостью удерживая меня. Сейчас он смотрит вниз, на то, как его член исчезает во мне, а потом, блестящий и влажный, выскальзывает обратно. Отвлекаюсь от наблюдения за ним и закрываю глаза — мне хочется прочувствовать каждое движение во мне, каждый толчок, прикосновение. Я поднимаю руки над головой, вытягиваясь как кошка, и прикусываю нижнюю губу, отдаваясь на волю Господина и полностью доверяя ему. Оргазм оглушает меня, лишает воздуха, и я распахиваю глаза, часто-часто дыша и хватая ртом кислород. Натыкаюсь на пристальный взгляд Хозяина, покрытый пеленой желания, но скрывающий в себе что-то еще. То, что настораживает и возвращает меня на землю. Рэми напряжен, его челюсти сведены, и желваки проступают на скулах. Он ускоряет ритм, наваливаясь на меня и входя размашистыми грубыми толчками, и я различаю злость в его эмоциях, совершенно теряясь и не зная, чем она вызвана. Неужели моей сегодняшней смелостью и откровенностью перед ним? — Господин... — шепчу несмело, сжимая губы и ощущая внутри неприятный дискомфорт от его глубоких толчков. Постепенно нега от оргазма исчезает, заменяясь на слабую боль, и я выставляю ладонь к его паху, пытаясь сдержать неаккуратные движения. Напрасно, он не придает этому значения, уже не сдерживая злость и вколачиваясь в меня все сильнее. Он словно наказывает меня за что-то. Пытаюсь приподняться повыше, чтобы избежать боли, но он предупреждает мою хитрость, пропуская руку под колено и чуть ли не закидывая мою ногу на свое плечо. В таком положении я оказываюсь совершенно беспомощной и уже откровенно упираюсь в его плечи, желая лишь одного — чтобы он перестал терзать меня. — Мне больно. — Плевать. Сжимаю в кулаках простынь, позволяя себе заглянуть в его черные, как сама тьма, глаза. Что я хочу там увидеть? Понимание? Человечность? Теплоту? Но он не со мной, не видит меня, он словно абстрагирован от реальности — то, что начиналось возбуждающей страстью, заканчивается болезненным актом власти над моим слабым телом. Крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как слезы скапливаются в уголках глаз и соскальзывают вниз, оставляя на висках влажные дорожки. — Прошу вас, хватит, хватит. Хватит! — последнее слово я почти кричу, отчаянно пытаясь до него достучаться, и у меня получается, потому что Рэми резко замирает и уже более осмысленно смотрит на меня, словно осознавая наконец, где он. Он отстраняется, так и не достигнув оргазма, а я сжимаюсь в калачик и поворачиваюсь на бок, не желая видеть его и мечтая, чтобы он ушел, оставил меня одну, лежащую здесь, на осколках разочарования. Ненавижу этот день и себя тоже, потому что допустила мысль, что могу быть равной ему, хотя бы в постели. Я слышу, как щелкает пряжка ремня, как успокаивается его дыхание, и чувствую, чувствую, что он смотрит на меня, прожигая колючим взглядом. Уходи, умоляю. — Даже не думай уйти от меня, лишь я могу решать, когда ты это сделаешь. Застываю, задерживая дыхание и напрягаясь. Боль внутри меня угасает, а я не могу понять, зачем он говорит мне это, ведь я не уйду, контракт подписан, мне просто не хватит наглости нарушить его. Моя совесть не позволит этого, даже если он будет вытирать об меня ноги. Он подарил шанс Айрин, и я должна дойти до конца, а он у меня один, без вариантов. — Мне некуда идти, контракт подписан, и я не нарушу условия. Я говорила об этом раньше и повторяю вновь, — комкаю простынь на груди, цепляясь за нее как за спасательный круг и надеясь, что он наконец-то поверит мне. — Stupide petite fille, ce n’est pas ce que j’ai voulu dire.***** Громкий хлопок двери заставляет меня вздрогнуть, и я даю себе обещание, что в первую очередь займусь французским, чтобы понимать хоть что-то из бросаемых им фраз.