Теряя себя

Не знаю, для чего я это делаю — так старательно растушевываю тональный крем, пытаясь скрыть уже пожелтевший синяк; наношу румяна, придавая лицу свежесть; крашу ресницы, желая выделить глаза; и, наконец, губы, обычно бледно-розовые, сейчас они приобретают оттенок спелой малины, а весь мой образ пышет здоровьем и скромной ухоженностью, не перешедшей за грань вульгарности. Все же Элисон смогла меня кое-чему научить, а помощь Хелен в покупке косметики оказалась как раз кстати. Желание ли это вернуть былую красоту или же стремление привлечь внимание Господина, не появлявшегося в моей комнате с того самого раза? Могу ответить совершенно точно, что это никак не связано с ним, потому что теперь я вряд ли захочу какого-либо внимания с его стороны, и дело не в боли, что он доставил мне умышленно, а в том, что секс между нами был единственной территорией, где я могла быть по-настоящему откровенной с ним, где я могла ощутить свою нужность и насладиться его нежностью. Сейчас же он все испортил, убив во мне всякое желание быть открытой. Последний раз окидываю себя довольным взглядом и забираю волосы в высокий хвост, одним движением превращая себя в девчонку-подростка с задорной улыбкой. И пусть эта улыбка несколько фальшива, быть может, чуточку натянута, но все же это улыбка — какая-никакая. Пожимаю плечами, игриво подмигивая своему отражению, и поправляю трикотажное хлопковое платье яркого бирюзового оттенка — самого яркого в моем гардеробе. Сегодня особенный день, сегодня я хочу быть красивой и обязательно, обязательно счастливой, даже если на самом деле это не так. И никто не испортит моего настроения. Оказывается, людям свойственно ошибаться, потому что как только я выхожу из ванной, то сразу же сникаю, наталкиваясь на Рэми. Спрятав руки в карманы брюк и устремив взгляд в даль, он стоит у окна, на подоконнике которого я сидела всего лишь пятнадцать минут назад и рисовала дом напротив, пытаясь запечатлеть его на бумаге. Сейчас тетрадка с моими рисунками лежит прямо на подоконнике, и стоит Хозяину опустить голову, как он наткнется на нее, а, если честно, мне не хочется показывать ему свои воспоминания. Только не после того, что он сделал со мной. — Добрый день, Господин, — наконец, нахожу в себе смелость поприветствовать его и вытираю вспотевшие от волнения ладони о платье. Его неожиданный визит кажется странным, пугающе подозрительным, словно он пришел сказать мне что-то важное. И выглядит он официально подтянутым: белая рубашка и серая жилетка, подчеркивающая статность фигуры, в тон ей брюки, начищенные до блеска черные туфли, уложенные волосы, касающиеся плеч, гладко-выбритый подбородок. — Здравствуй, Джиллиан, — при этих словах он поворачивает голову в мою сторону и окидывает меня медленно тягучим взглядом, от которого становится до ужаса неловко, и я начинаю сожалеть о том, что навела такой марафет. Впрочем, мои стенания длятся недолго, потому что Рэми спокойно отворачивается к окну, позволяя мне облегченно выдохнуть... но тут же напрячься. — Что это? — кивая головой в сторону тетради, говорит он, а я прикусываю губу, нервно потирая бровь и не зная, что сказать. Я могу соврать, ну-у-у, например, сказать, что это рецепты блюд, которым я хочу научиться, или список книг, что намереваюсь прочесть, или перечень дел, которые мне нужно успеть сделать за оставшееся до смерти время. Но все это кажется таким очевидно неискренним, что я не нахожу ничего лучше, чем сказать правду: — Мои рисунки, то есть... скорее наброски. Знаете, я не сильна в рисовании, — смущенно мотаю головой, подкрадываясь ближе и желая убрать тетрадь с его поля зрения, но Хозяин предугадывает мои действия, склоняясь и беря ее в руки. — Позволишь? — спрашивает он, изгибая одну бровь и смотря на меня терпеливо выжидающе. Какое благородство — спрашивать разрешения на то, что по праву принадлежит ему, ведь там мои мысли, воспоминания и мечты. Моя душа — как на ладони. — Конечно, — пожимаю плечами и опасливо встаю рядом, вдыхая приятный аромат парфюма, смешанного с ароматом лосьона для бритья. Вытягиваю шею, чтобы заглянуть в открытую им тетрадь, и тыкаю пальцем в рисунок, желая разбавить наступившую тишину своими комментариями: — Это моя комната, в Изоляции, на самом деле она вся лимонно-желтая, яркая и живая, но я предпочитаю рисовать простым карандашом. Благодаря ему я могу достигнуть четкости линий и выгодно обыграть тень, — Господи, я словно оправдываюсь перед ним, задыхаясь от неловкости и мысленно умоляя его не заходить дальше. — А это моя мама, на самом деле она очень красивая, но у меня нет опыта, чтобы передать ее красоту в полной мере. Когда она улыбается, на ее щеках появляются ямочки, но отчего-то я запомнила ее именно такой, задумчиво грустной, — шелест страницы и его понимающий кивок. Тайком бросаю на него настороженный взгляд, наблюдая за его эмоциями и настроением. Рэми сосредоточенно серьезен, он внимательно разглядывает мои рисунки, по-настоящему интересуясь их историей и удивляя меня все больше — какое ему дело до прошлой жизни обыкновенной рабыни? — А это Элисон, — я вновь тыкаю пальцем, случайно касаясь его руки, прохладной и утонченно аристократической, с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Прослеживаю за венами, бугрящимися на тыльной стороне его ладони, и облизываю губы, думая о том, что его руки созданы для того, чтобы дарить нежность — не боль, но, будто назло, чаще они одаривают последним. — Раньше у нее были длинные волосы, а потом она решила их постричь, да еще и покрасила в черный. Это был своего рода вызов своей природе, судьбе, что предрекла ей быть неприметной блондинкой с длинными волосами. Я ассоциирую это с борьбой, она всегда считала, что мы можем взять контроль над своей жизнью в свои руки. — Право выбора, мы уже говорили об этом, — Рэми перебивает меня, словно избавляясь от нежеланного разговора, а я послушно замолкаю, закрывая эту тему. — А это? Айрин? — Да, — киваю головой, поджимая губы и переминаясь с носка на пятку. Моя маленькая сестренка еще не обрела глаз, по той простой причине, что я не могу в полной степени выразить их глубину. То, что скрыто за простыми штрихами карандаша. То, что я не смогла вдохнуть в рисунок. Наконец, он переводит на меня вопросительный взгляд, молча указывая на этот недостаток, и я позволяю себе в открытую заглянуть в его лицо, чтобы рассмотреть каждую черту. Что-то в нем изменилось. — К сожалению, моих навыков не хватает, чтобы нарисовать ее глаза. Они... как бы это объяснить. Они больше, чем глаза, словно сама душа смотрит на вас. Простите, я несу полную чушь. Но в них столько света, доброты, искренности, веры, детской наивности, красоты. Слишком много всего, чтобы вместить в рисунок, — от его пристального внимания я теряюсь и начинаю говорить все глуше и глуше, стесняясь своих откровений и глупых попыток прыгнуть выше своей головы — ведь я далеко не художник. — Напротив, Джиллиан, я бы сказал, что у тебя отлично получается. Стоит внимательнее прислушиваться к своим ощущениям, воспоминаниям, чувствам, и тогда все получится. Ты говорила, что глаза — ваша общая черта? — Д-да. — Я могу помочь тебе, если позволишь. Согласно киваю, с любопытством глядя на то, как Господин берет карандаш и, разворачиваясь ко мне всем корпусом, пару секунд смотрит в мое лицо. Не вижу, что он рисует, но наблюдаю за каждым движением его пальцев, сжимающих карандаш и порхающих над бумагой. Изредка он отвлекается от рисунка и бросает на меня мимолетный взгляд; слегка хмурится, становясь вдумчиво серьезным, а потом довольно расслабляется, вкладывая карандаш за ухо и показывая результат. Его рисунок выворачивает сердце, и я прижимаю ладонь к губам, чувствуя подступающие слезы — моя Айрин обрела душу. Ту самую, что делает ее портрет живым. — Бог мой, — только и произношу я, стараясь размеренно дышать и протягивая руку к рисунку. Ласкаю лицо сестры кончиками пальцев, с щемящей болью понимая, что теперь я не так одинока, благодаря Господину, так четко выразившему самую суть. — Спасибо вам, — хочу забрать у него тетрадь, чтобы спрятать далеко-далеко, где никто не найдет и не заберет у меня последнюю возможность встречи с близкими, но Рэми оказывается на редкость настойчив. Он отрицательно мотает головой и возвращается к своему занятию, переворачивая страницу за страницей, рассматривая кафе, в котором я работала, незаконченный набросок Адель, кое-какие пейзажи, сохранившиеся в памяти. А потом внезапно застывает, и я понимаю почему. Потому что он там тоже есть. — А это, по-видимому, я. Густо краснею, когда он переводит на меня проникновенный взгляд, и ощущаю как жар медленно сползает на шею и грудь, превращая меня в сплошного алого помидора. Черт бы побрал его любопытство и мое желание сохранить в памяти важные события в жизни, людей, что участвовали в ней и стали важной ее составляющей. — Прости-те, если вам не нравится, я могу сот-рать, — на некоторых словах я заикаюсь, нервно комкая подол платья и разглядывая свои босые стопы. Смотреть только туда, туда и никуда больше. — Все хорошо, ma petite. Оставь его, если тебе это важно. А теперь к делу, у меня мало времени, — вдруг становясь серьезным и холодно отчужденным, говорит Рэми. Он будто нехотя закрывает тетрадь и отдает ее мне, вновь пряча руки в карманы брюк. Не успеваю за сменой его настроения и думаю о том, что никогда не успею — слишком переменчивы эмоции Господина. — Мне необходимо уехать, и я не могу взять тебя, — словно предугадывая мой вопрос, дополняет он, — поэтому ты остаешься здесь, под присмотром Хелен. — Хелен? — Да, я мог бы посадить тебя на цепь или приставить охрану, — я широко распахиваю глаза, живо представляя, как он сажает меня на цепь и кидает пару костей, чтобы хватило на время его отсутствия, а он как ни в чем не бывало продолжает: — Но Хелен утверждает, что ты не сбежишь. Она верит в это, — Господин делает упор на последнюю фразу, подходя совсем близко и почти нависая надо мной. Я задираю голову, вглядываясь в его непроницаемое лицо и отчаянно прижимая тетрадку к груди, словно она сможет спасти меня от его близости. — И если честно, я тоже верю в это, ma petite*. Постарайся не подвести ее и будь чуть более благодарна Хелен — она не желает тебе зла. — Д-да, конечно. — Вот и умница, — бросает он, все продолжая смотреть на меня, будто изучая каждую и без того известную ему черту. — Что-то в тебе изменилось, Джил. — В вас тоже. Он едва заметно ухмыляется, пряча ухмылку за напускной строгостью, и, не сказав больше ни слова, направляется к двери. А я растерянно застываю, начиная осознавать, что его отъезд — это моя маленькая свобода. Ведь я смогу носить белье, сидеть в кабинете сколько угодно, не боясь, что он вот-вот застанет меня, могу петь и танцевать, открывать окна и, быть может, даже выйти на улицу. Для этого мне потребуется всего лишь разрешение Хелен, которую я наверняка смогу уговорить. Этот день воистину счастливый. Улыбаюсь как дурочка, провожая его радостным взглядом, а потом принимаю наигранно грустный вид, окликая его: — Господин! — Рэми встает как вкопанный, и я замечаю, как его плечи напрягаются, будто он ожидает от меня какого-то подвоха, например, унизительных просьб выходить на улицу. Но я всего лишь хочу вернуть свою вещь. — Карандаш, вы забыли отдать его, — быстрыми шагами дохожу до его протянутой руки и забираю карандаш, при этом не поднимая глаз и не желая выдавать свою радость. — Удачной поездки, — и, как только дверь за ним закрывается, я широко улыбаюсь и вскакиваю на кровать, напоминая типичного ребенка, вырвавшегося из-под контроля родителя. Плевать, ведь я практически свободна.

***

Кто бы мог подумать, что мое воодушевление будет длиться всего лишь три дня. Три дня, за которые я успеваю научиться печь шарлотку, под чутким руководством Хелен, конечно; перерыть всю библиотеку в поисках словаря по французскому, но остаться ни с чем; попробовать себя в рисовании акварелью, по причинам моей привязанности к графиту меня не вдохновившей; сделать уборку в комнате и помочь Хелен с кухней. Но все это не может заглушить постоянное напряжение от ожидания приезда Хозяина, день возвращения которого становится все ближе и ближе. Иногда, сидя в библиотеке, я против воли прислушиваюсь к звукам, надеясь на то, что он вернется, или моля Бога, чтобы он задержался? Не знаю, не хочу думать об этом, не хочу признавать то, что после всего случившегося между нами, я могу скучать по нему. Особенно вечером, когда становится невыносимо тоскливо, и я прячусь в свою комнату, садясь на любимый подоконник и вглядываюсь в тьму за окном. Мне стыдно за начинающуюся привязанность к нему; стыдно за то, что как бы я не отрицала этого, но я переживаю за него, прекрасно зная о ситуации в Совете и охоте за его членами; стыдно за то, что не могу насладиться по полной своей так называемой свободой, которая начинает душить меня с каждым новым днем, и, чтобы хоть как-то избавиться от тоскливых мыслей, я все чаще ищу общества Хелен, несмотря на мое поведение, все также по-доброму ко мне относящейся. Это утро почти не отличается от остальных, такое же хмуро серое, оно врывается в окна мокрым снегом, заляпывающим стекла и оставляющим после себя ручейки воды. Не считаю нужным наносить макияж, хоть эта процедура и вошла в привычку, и прихожу на кухню, к хлопочущей Хелен, которая старательно что-то режет, сдувая с лица выпавшие из строгой прически волосы. — Доброе утро, — обнимаю себя за плечи и вымученно улыбаюсь, чувствуя щемящую тоску от однообразности жизни. Сон, праздно проведенный день, сон. На мне теплый кардиган, одолженный Хелен и согревающий от неприятного холода, кажется, все время следующего по пятам; тяжелые ботинки на плоской подошве и, как всегда, хлопковое платье, на этот раз черное. Я кутаюсь в кардиган поплотнее и подхожу к окну, с пугающим безразличием наблюдая за разыгравшейся непогодой. — Ужасно холодно и неуютно. — Ты видишь то, что хочешь видеть, Джиллиан. Взгляни на горизонт, через полчаса от непогоды не останется и следа. Видишь? — она говорит это теплым и мягким голосом, а я послушно вглядываюсь в даль, действительно замечая голубую полоску. — Сегодня ты грустная. — Это точно. Ты не знаешь, где можно достать словарь французских слов? — Зачем он тебе? — Не знаю, — неопределенно пожимаю плечами, подходя к столу и разглядывая начинку для будущих пирожков. — Иногда Хозяин произносит фразы, смысл которых я не могу понять, а мне хочется знать, что он говорит. — Оставь это, девочка, ты не найдешь здесь словаря. Мистер Рэми не позволит тебе узнать больше, чем тебе положено знать. — Ну да, стоило предположить, что он не будет держать его в своем доме — это вполне логично, когда не хочешь, чтобы кто-то узнал твои истинные мысли, надежно спрятанные в красивом звучании неизвестного языка. — Если честно, я ничего о нем не знаю, и иногда мне кажется, что я никогда не смогу понять его, Хелен, — слегка волнуюсь, откровенничая с ней, и скольжу по столешнице ладонью, пытаясь скрыть нахлынувшее стеснение. Этот разговор о Господине, он слишком интимный и доверительный, будто разговор между матерью и дочкой, впервые влюбившейся и не знающей, что с этим чувством делать. — Он бывает нежным и мягким, особенно в постели, а потом становится отчужденным и жёстким, прямо как в последний раз. Прости, если я нагружаю тебя, но мне больше не с кем поговорить об этом. Я просто хочу понять, в чем я провинилась, в чем причина его недовольства в последнее время? Ведь я ничего не сделала. — А в чем причина твоего недовольства, Джил? Почему ты порой злишься на меня? — поднимаю глаза, до этого опущенные вниз, и наталкиваюсь на вопросительный взгляд Хелен. В нем нет и намека на осуждение, лишь желание узнать правду. В этом мы похожи — я тоже хочу знать ее. — Потому что я не хочу, чтобы ты меня жалела. Я еще не умерла. — Понимаю тебя, так же, как понимаю и мистера Рэми. Он не привык делить свою собственность с кем-либо, а в данном случае с чем-либо. — Что ты имеешь в виду? — Хмурюсь, не понимая, к чему она ведет, а Хелен загадочно улыбается, возвращаясь к своему занятию. — Твоя болезнь, она может забрать тебя в любой момент, а господин Рэми любит контроль, любит, когда ему принадлежат полностью, когда он имеет абсолютную власть над жизнью, когда он, и только он, может распоряжаться ею. Ты же со своей болезнью поставила его силу под сомнение. — Абсолютной власти не бывает. Он не может быть богом. Каждая из нас всегда может умереть: от несчастного случая, от болезни, от сотен причин. Господи, да я могу захлебнуться чаем или упасть с лестницы, сломав шею. Мы живые, Хелен, и этого не изменить, он не может контролировать нашу жизнь. Так или иначе Хозяин ограничен в своей власти над нами, потому что у нас есть выход — смерть, в борьбе с которой он бессилен. — В том-то и дело, — она обреченно выдыхает, а до меня наконец доходит, в чем причина его злости на меня — смерть, что может в любой момент забрать его игрушку, и дело не в жалости или привязанности к ней, а в том, что кто-то другой может распорядиться ею. Вот, что он имел в виду, когда говорил, чтобы я не думала уходить от него. Но не я решаю, когда мне "уйти", и, тем более, не он, так что здесь мы оба бессильны. — Смотри, я же говорила, — Хелен резко меняет тему, замечая мой погрустневший взгляд, и я удивленно оглядываюсь назад, не веря свои глазам. Яркие лучи солнца скользят по полу, наполняя кухню светом и согревая сердце надеждой. Оказывается, в жизни бывают не только черные полосы. — Бог мой, Хелен, солнце! — оно настолько редкое явление здесь, что я радостно подбегаю к окну, прижимаясь к нему ладонями и щурясь от яркого солнечного света, словно возродившего все вокруг, ведь даже оголенные кустарники с домами стали куда веселее. — Наверное, снег уже липкий. — Так сходи и проверь. — Что? — Ошарашенно разворачиваюсь к ней, ощущая, как нижняя губа начинает предательски подрагивать. Этого не может быть, не может быть. Не верю. То, о чем я так боялась спросить все это время, само пришло ко мне. — Давай, девочка, воспользуйся моментом и выйди на улицу, — она машет рукой в сторону окна, а я словно врастаю в пол, открывая рот от изумления и ощущая разрывающую сердце радость, смешанную с толикой страха. — А как же приказ Господина? — Этот старый зануда ничего не узнает. Мы не скажем ему об этом, — Хелен заговорщически подмигивает, а я срываюсь с места, но, почти добежав до двери, возвращаюсь, чтобы обнять ее и благодарно чмокнуть в щеку. — Спасибо.

***

Плевать, что сейчас со стороны я выгляжу как маленький ребенок, умышленно шлепающий по подтаявшему тяжелому снегу, скрывающему под собой слой воды, поэтому, когда я опускаю ногу, он, вместе с брызгами воды, разлетается маленьким взрывом, а на его месте остается отпечаток моего ботинка. Таких отпечатков уже целая армия: вдоль мощеной дорожки, кустарников, забора и даже беседки. Кажется, я побывала в каждом уголке участка и изучила его вдоль и поперек, особенно приглядевшись к беседке из камня. Наверное, летом в ней вполне уютно — плющ, обвивающий ее, дарит иллюзию уединения, защищает от внешнего мира и прячет от любопытных глаз. Здесь наверняка приятно предаваться размышлениям и заниматься творчеством, чтением, копанием в себе, так что если я доживу до лета и мы еще останемся здесь, то обязательно выпрошу разрешения Господина посещать ее. Мешает слово "если" и переменчивое настроение Рэми, как оказалось, до безумия любящего контроль и ревностно относящегося к своей власти, раз уж даже в смерти он видит своего конкурента. Признаться, это выглядит несколько нелепо. Повожу плечами от холода, но упорно продолжаю гулять, будто пытаясь надышаться свежим воздухом впрок. До ужаса боюсь того, что вот сейчас Хелен появится на крыльце и прикажет возвращаться, поэтому пользуюсь каждой секундой и подхожу к забору, обхватывая металлические прутья пальцами и рассматривая тихую улицу. Лишь изредка по ней проезжают машины и проходят люди, не обращающие на меня никакого внимания. Чувствую себя пустым местом, этакой дворовой собачкой, посаженной на цепь и с грустью провожающей пробегающих мимо сородичей. Приближающийся шум урчащих моторов заставляет меня встать на носочки и вытянуть шею, чтобы получше рассмотреть едущие по улице грузовики. Их кузова открыты, но пока мне сложно увидеть, что в них, лишь широкие капоты с устрашающими радиаторными решетками стоят перед глазами. И лишь по мере их движения начинаю осознавать, что все они наполнены людьми, сидящими по периметру кузова, по-видимому, на вмонтированных там скамейках. Куда их везут? Непонимающе хмурюсь, от любопытства прикусывая губы и желая рассмотреть все получше, а потом напрягаюсь, не веря собственным глазам. Этого. Не. Может. Быть. — Элисон, — шепчу, чувствуя как в груди замирает сердце, и глаза наполняются слезами радости. Разве такое возможно? Господи, возможно? Через тысячи часов, минут, миллионы секунд, чужой мир, поглотивший меня. — Элисон! Элисон! — я кричу, пытаясь перекричать шум двигателей и машу рукой, чтобы привлечь к себе внимание. Она сидит, опустив голову, одной рукой держась за борт и покачиваясь в такт движению. Болезненно бледная и будто изможденная, растерявшая свой замечательный свет и силу. Что такого могло произойти с ней и почему она решилась покинуть Изоляцию? Молю Бога, чтобы она посмотрела на меня, нервно топчась на месте и будто читая заклинание: посмотри на меня, посмотри, посмотри. Ну же. Улыбаюсь, как сумасшедшая, теряясь в нахлынувших эмоциях и чувствуя невообразимое воодушевление, ведь это прикосновение к прежнему миру, поцелуй с прошлым, объятия с родным. — Элисон! — Наконец, она поднимает голову и тоже хмурится, наверняка не доверяя своему слуху, а я так отчаянно хочу, чтобы она увидела меня, что следую вдоль забора, мимо которого четкой колонной проезжают грузовики. — Элисон, умоляю, посмотри на меня. И она смотрит, смотрит так ошарашенно неверяще, что я не удерживаю радостного всхлипа, сталкиваясь с ее изумленными глазами. Замечаю, как она пытается вскочить, но железная цепь, удерживающая ее за запястье, возвращает ее на место, вновь пригвождая к скамье. — Элисон, куда вас везут? — я почти бегу, пытаясь выловить ее фигуру через мелькающие перед глазами прутья, и до ужаса боюсь не успеть, потому что наша территория скоро закончится и я упрусь в железную решетку, разделяющую меня и подругу. — Сейчас, сейчас, — дрожу, словно в лихорадке, и, пробегая калитку, возвращаюсь к ней, со злостью дергая на себя и обреченно затихая, потому что Хозяин оказался на редкость предусмотрительным и запер ее на замок. Чуть ли не плачу от разочарования, провожая взглядом проезжающую колонну, и в одну секунду решаюсь перемахнуть через забор в том месте, где кирпичная кладка соединяет решетчатые пролеты. Не знаю, где я нахожу сил, быть может, это влияние ситуации, быть может, на самом деле я не такая уж и слабая, но у меня получается подтянуться и закинуть ногу на кирпичный выступ. Лишь моя спешка и неаккуратность приводит к тому, что я цепляюсь ногой за острую пику и рассекаю голень чуть пониже колена, оставляя на ней глубокую царапину. Но даже это не останавливает меня, ведь вся я утонула в желании увидеться с подругой, расспросить ее о маме, о сестре, о том, что я когда-то оставила, решив покинуть Изоляцию. Краем глаза замечаю Хелен, выбежавшую из дома, и ощущаю легкий укол совести, ведь она будет переживать, не зная о том, что это не побег, вовсе нет, и я обязательно вернусь как только узнаю, куда их везут. Мне нужно всего пару часов, может, больше. Я быстро, клянусь, Хелен. Ты не успеешь по мне соскучиться, как я уже буду дома. Срываюсь с места и бегу, бегу по тротуару, цепляясь взглядом за удаляющийся грузовик с Элисон, едущий почти в середине колонны из шести машин. Мне не успеть, не догнать его, моих сил не хватит, чтобы победить железо. Тяжело дыша, останавливаюсь на перекрестке и упираюсь ладонями в колени, чтобы перевести дух. Сердце стучит как бешеное, и по спине стекают ручейки пота, впитываясь в ткань на пояснице. Я ощущаю, как горит лицо, и перед глазами пляшут разноцветные мушки, но даю себе лишь пару секунд отдыха, потому что у меня мало, до отвращения мало времени. За дорогой парк, и, замечая, как машины заворачивают вправо, я принимаю решение пересечь его по диагонали. Если все получится, если у меня хватит сил, то я смогу перехватить Элисон, чтобы узнать хоть что-нибудь. Чуть не попадаю под проезжающую по дороге машину, даже слышу ругань в свою сторону, но продолжаю бежать, бежать, шлепая по лужам и чувствуя, как мокрые холодные брызги впечатываются в мои порядком замерзшие ноги. Осталось немного. — Элисон! — вижу ее издалека, почти задыхаюсь, ощущая подступающее удушье, сковавшее горло, и из последних сил перебираю налившимися тяжестью ногами, чтобы успеть услышать всего одну фразу. — Элисон, куда вас везут? — На Большую Арену, — она кричит, перекрикивая шум машин, и вновь пытается встать, но беспомощно оседает обратно, одаривая меня той самой улыбкой, что навсегда останется в моей памяти. Только после ее слов я позволяю себе расслабиться и обессиленно упасть на колени, напрочь марая ноги грязью и стараясь привести дыхание в норму. Мне все равно, что обо мне подумают люди, как я выгляжу со стороны, мне просто нужно успокоить колотящееся сердце, готовое разорваться в клочья от такой большой нагрузки. — На Большую Арену, — повторяю я, провожая взглядом удаляющиеся машины и устало прикрывая глаза, перед которыми плывут вращающиеся круги света. Мне нужно найти Большую Арену, поговорить с Элисон и вернуться домой. Арена-Элисон-дом. Все просто, главное, вернуться вовремя, чтобы не подвести Хелен. А с остальным я справлюсь, иначе и быть не может.