Теряя себя

Кто бы мог подумать, что Митрополь станет моим истинным адом — местом, где я столкнусь с прошлым и разочаруюсь в настоящем, испытаю настолько сильную моральную боль, что в конце от меня останется лишь пустая оболочка, настораживающая меня саму. Потому что это страшно — пытаться вернуть себе переживания, но в итоге добиться обратного — какой-то пугающей пустоты, густой и плотной, не пропускающей ни одной эмоции. Быть может, таким образом мой разум спасает меня от безумия, быть может, это что-то сродни шоку или психологической травме, быть может, это нормальная реакция человека, прошедшего через сильный стресс, который практически лишает меня сна, или же всему виной вязкий холод подвального помещения, где я нахожусь вот уже несколько дней. Здесь сырая каменная кладка, пустые почерневшие стены и полное отсутствие дневного света, замененного на тусклую, отвратительно мутную лампочку, свисающую с потолка на длинном проводе. Здесь нет абсолютно никакой мебели, кроме брошенного на пол матраца, являющегося моей постелью, и санузла, состоящего из унитаза и пожелтевшей фаянсовой раковины. Сюда не просачивается ни один звук, кроме тех, что я произвожу сама: дыхание, скрип пружин, запечатанных в матрац, омерзительный лязг цепи, вмонтированной в камень и удерживающей меня за шею металлическим ошейником, постоянно натирающим кожу. Наверное, именно поэтому я стараюсь как можно меньше шевелиться и предпочитаю оставаться в одной и той же позе как можно дольше. Обычно я прислоняюсь спиной к влажной стене, обхватываю колени руками и прижимаю их к груди, таким образом прячась от холода и прикрывая свое совершенно обнаженное тело от проклятых стен, сжимающих меня в тиски. Я уже не боюсь одиночества и с безразличием встречаю приходящего ко мне мужчину, который приносит еду и молча осматривает раны, имея с собой саквояж, наполненный медицинскими инструментами, лекарствами и перевязочным материалом. Именно он зашил рану на ноге, обработал плечо и даже намазал шею резко пахнущей мазью, которая, впрочем, не дает никакого эффекта. Именно он становится единственным человеком, посещающим меня и дающим понять, что Господин не забыл о моем существовании и даже больше — продлевает мои мучения, наверняка желая наказать за побег. Но я и так наказана. Наказана мелькающими в голове образами, которые никак не могу собрать в одну общую картину, и сколько бы я не старалась удержать их, они продолжают ускользать, оставляя меня с едким разочарованием. Один из этих образов — Элисон, она говорит мне что-то важное, что-то страшное, я вижу, как шевелятся ее губы, как дрожит подбородок, как блестят глаза, но не могу прочесть, понять, услышать. Бесполезно протягиваю к ней руки, пытаясь остановить, но она все равно растворяется, заменяясь на грустно улыбающуюся Хелен, смотрящую на меня с материнской заботой. Она вся в крови, ее бледные щеки вымазаны алыми брызгами, а из разорванной шеи текут насыщенно красные пульсирующие ручейки, стекающие по ее одежде и скапливающиеся на полу, под ее ногами, кровавой лужей. Мне кажется, я видела эту ужасающую картину, будто я пережила ее, но каким-то образом упустила, не задержала в сознании, пытаясь оградиться от еще одной боли. Мне кажется, что это было со мной и одновременно не со мной, будто в чужой жизни, свидетелем которой я стала. Мне кажется, я схожу с ума, путаясь в воспоминаниях и не зная, которое из них истина. Может, Айрин? Пугающе бледная, худенькая, но живая, она спит в своей кроватке и смешно морщит нос, пока я глажу ее по голове и целую в теплую щечку. Или мама? Серьезная и задумчивая, она сидит за накрытым на четыре персоны столом и ждет свою семью к ужину. Ждет долго, так долго, что наложенная еда портится, своим запахом привлекая толстых жужжащих мух, оккупирующих тарелки. А может, это все-таки Элисон? Одетая в серую робу, она изо всех сил бежит ко мне, хватает меня за плечи и обнимает, так крепко, что я чувствую реальную боль, на месте которой впоследствии проступают синяки. А если образы мертвой Хелен и есть истина? Что если она действительно умерла от рук разгневанного Хозяина, вернувшегося домой и узнавшего о моем поступке? Что если она расплатилась за свое доверие ко мне жизнью? И почему я никак не могу собрать детали пазла и понять, что на самом деле произошло со мной, а что является лишь вымыслом? — Я не понимаю, — шепчу в пустоту и будто выныриваю из болота, слыша скрежет поворачиваемого замка. Разжимаю пальцы, только сейчас осознавая, что со всей силы сжимала предплечья, на коже которых заметны белые следы, постепенно наливающиеся краской, пока еще розовой, а на завтра обязательно преобразующейся в грязно-серый. Цвет той самой боли, что причиняет мне Элисон в моем воображении, а на самом деле являющейся результатом моих трудов. Еще крепче подвожу колени к груди, обхватывая их руками и пытаясь прикрыть свою наготу, и наблюдаю за тем, как молчаливый мужчина входит в комнату. За все время, проведенное здесь, я ни разу не пыталась заговорить с ним, с равнодушием встречая его появление и с точно таким же равнодушием принимая его профессиональную заботу. Впрочем, он тоже не произносит ни слова, только лишь знаками показывая мне, что делать. Ощущаю себя совершенно беззащитной и начинаю дрожать от холода, пока он ставит саквояж на пол и открывает его, пальцем указывая на мою ногу, которую я нехотя вытягиваю, практически не чувствуя стеснения перед ним. И пока он отлепляет пластырь и убирает повязку, я скольжу по его лицу взглядом, скорее от нечего делать, чем под влиянием интереса. В конце концов, он хоть что-то новое в этой мрачной однообразности. В неярком свете лампочки не могу рассмотреть истинный цвет его глаз, но отчего-то мне кажется, что они серо-зеленые, теплые и проникновенные, вот только сейчас скрытые под опущенными длинными ресницами. У него слегка впалые щеки, покрытые небольшой темной щетиной, русые вьющиеся волосы, выраженные скулы. Но самое приметное в его внешности — это губы, четко-очерченные, вытянутые и чуть пухлые, причем верхняя губа немного пухлее нижней — маленький нюанс, придающий его лицу несколько недовольное выражение, будто каждую секунду он думает о чем-то таком, что вынуждает его втягивать нижнюю губу. У него сильные пальцы, с уверенностью делающие свою работу: нанесение ли это стежков или же банальная перевязка. Сейчас он крепко держит мою ногу, разглядывая рану и невесомо проводя по ней подушечкой большого пальца. Она почти зажила, на поверхности ее образовалась корочка, поэтому он лишь обрабатывает ее зеленкой и не прикрывает повязкой, позволяя воздуху закончить заживление. Куда сложнее мне дается пододвинуться к нему и откинуть волосы на одно плечо, чтобы предоставить доступ к месту укуса. Рану там сильно тянет и на ряду с холодом она не дает мне спать, терзая тупой тукающей болью, будто разрывающей и подтачивающей мышцы. На фоне ее натертая шея кажется совершенным пустяком, не стоящим внимания, но даже ей этот странный мужчина уделяет время, смазывая мазью. Не знаю, приказ ли это Господина или его собственная инициатива, но благодарно киваю, когда он заканчивает с осмотром и, пока я возвращаюсь в привычную позу, тактично смотрит только в мои глаза, не спускаясь ниже и не акцентируя взгляд на интимных местах. Сейчас он выпрямится, с аккуратной педантичностью расправит брюки на коленях и, взяв саквояж, уйдет, чтобы оставить меня в этом гнилом и холодном месте, где я вновь провалюсь в трясину поисков. И он действительно уходит, осторожно прикрыв дверь и будто боясь нарушить тишину моего безумия. Я же, ощущая тяжелую усталость, медленно ложусь на живот и, подложив под щеку руку, начинаю рассматривать каменный пол, водить по его стыкам пальцем и вспоминать, вспоминать, вспоминать. Мне нужно вспомнить, что со мной случилось, и отличить правду от вымысла, потому что я совершенно не знаю, чему верить. Разум слишком жестоко играет со мной, не позволяя докопаться до фактов. Не знаю, в какой момент я проваливаюсь в тревожный сон, весь наполненный ужасающими картинками, но резко просыпаюсь, когда слышу привычный скрежет замка, после чего в дверях появляется тот самый мужчина. Он спокойно подходит ко мне, дожидается, когда я приподнимусь, и бережно касается подбородка, чтобы я подняла голову и позволила ему снять ошейник. Облегченно выдыхаю, чувствуя как шея освобождается от тяжести металла, и провожу по ней ладонью, вызывая болезненные ощущения на натертой коже. Меня не волнует, зачем он это делает и через что мне предстоит пройти, поэтому я послушно встаю и следую за ним, стараясь прикрыть грудь ладонью. Узнаю знакомый подвал, через который уже проходила и о котором даже не догадывалась раньше. Оказывается, стоило только пересечь кухню, открыть неприметную дверь и спуститься вниз по деревянным ступеням, как попадешь в помещение, все заполненное различным хламом и содержащее в себе маленькую тайну в виде кладовки-темницы, что стала моим пристанищем при возвращении домой. Даже не представляю, сколько дней я провела здесь, потому что не имею понятия о времени, не слежу за периодичностью визитов и не спрашиваю, какое сейчас время суток, ведь меня волнует совсем другое — что произошло в моей жизни и как восстановить последовательность событий. Лишь когда мы выходим наверх, я ошарашенно останавливаюсь, ослепленная ярким светом, залившим кухню. Щурюсь, прикрывая глаза ладонью и постепенно привыкая к нему, а потом недоуменно вглядываюсь в бордовые брызги, коснувшиеся кухонных шкафов, застывшие на столешнице и присохшие к полу, который никто не удосужился помыть. Эта картина кажется мне смутно знакомой, будто я уже видела это, но по каким-то причинам решила забыть. Эта картина заставила меня биться в истерике и проклинать Хозяина, лишившего меня чего-то важного и окунувшего в чувство вины, которое до сих пор терзает меня во снах. Здесь кого-то не хватает, кого-то доброго, понимающего, родного. — Что здесь произошло? — Ничего. Впервые слышу его голос и не сразу понимаю, что это именно он говорит со мной, пока не натыкаюсь на его проникновенный взгляд, остановившийся на моих губах. Ложь, все ложь, здесь присохшая кровь Хелен, верившей мне и расплатившейся за это своей жизнью. Ведь так? — Не стоит задерживаться, — он достигает меня за пару шагов и, кладя ладонь на поясницу, подталкивает вперед, упрямо уводя с кухни. Это так странно — не ощущать ничего, кроме гулкого эха от померкших переживаний, которые, на самом деле, должны быть яркими, болезненными и ядовитыми, которые должны разъедать душу и сердце, но вместо этого предпочитают затаиться в глубинах сознания и не мучить меня. Это так милосердно, наверное, и я должна радоваться. Радоваться и смеяться, что в отличие от многих других не сошла с ума и до сих пор живу, живу назло богу, пославшему мне такие испытания. Впрочем, обвинять его глупо, ведь не он причина моих страданий. — Свободен, Леви, — сухой приказ Рэми душит меня до боли знакомым голосом, и вся я будто сжимаюсь, вставая поодаль от стола, за которым он сидит и листает какие-то бумаги. И пока он это делает, я успеваю посмотреть в сторону шкафа, где в отражении стекла сталкиваюсь со своим жалким видом. Спутанные волосы, поникшие нерасчёсанными паклями, изможденный вид и синяки на лице, руках, плечах, ссадины на шее, и только большие глаза остались прежними, не тронутыми чьей-то жестокостью и силой. За спиной прикрывается дверь, и я непроизвольно вздрагиваю, поворачиваясь к Господину и даже не пытаясь прикрыться. Нет того, что он не видел в моем теле, так что есть ли смысл прятаться. — Подойди ближе, — он говорит это пустым тоном, не выражающим ни злости, ни ненависти, ни жалости. Ничего, что могло бы выдать его эмоции, которые, впрочем, меня мало интересуют. Послушно подхожу ближе и апатично смотрю на его руки, держащие стопку снимков. Наверное, мне нужно его ненавидеть, презирать, бояться, но на удивление я ничего не чувствую. Совершенно. Будто внутри меня пустота, не могущая создать ничего, кроме безразличия. Он осматривает меня с ног до головы медленным равнодушным взглядом, а потом небрежно кидает снимки на стол, привлекая мое внимание к ним. Слегка поджимаю губы, узнавая на них Элисон, лежащую на земле, с закрытыми глазами, пугающе бледную. Из уголка ее рта тянется ручеек крови, который прочерчивает дорожку по щеке и прячется где-то в изгибе шеи. Элисон не спит, не притворяется, не играет роль в сентиментальном фильме, где главная героиня умирает. Элисон мертва. Элисон мертва в разных ракурсах и на десятках фото. — Мне жаль, Джиллиан. Ее убили во время восстания. Ощущаю, как колючий холод поднимается от стоп вверх, и обнимаю себя за плечи, часто-часто хлопая ресницами и будто пытаясь смахнуть слезы. Но их нет, внутри меня пусто-пусто. Пусто. — Это всего лишь человек, мой Господин. Не растрачивайте на него свою жалость, — говорю это на полном серьезе, искренне и от чистого сердца, словно желая поддержать его и успокоить. Будто это не моя подруга стала жертвой системы, будто не я лишилась еще одного близкого человека. К потерям привыкают, кажется, я где-то слышала это. Поднимаю глаза на Господина, натыкаясь на его подозрительный прищуренный взгляд. Он практически не изменился, если только на лбу пролегла хмурая складка и глаза стали еще чернее. Он смотрит на меня долго, будто тоже выискивая перемены, ища подвох, пытаясь найти прежнюю Джиллиан, которой теперь нет, наверное. — Знаешь, ma fille, твои слова подтверждаются фактами, и я допускаю вариант того, что ты не намеревалась бежать, а следовала желанию увидеться с подругой, — Рэми все продолжает смотреть на меня, поглаживая кончиками пальцев поверхность стола и своими словами вызывая у меня слабую улыбку. Как же поздно он понял это. Я поворачиваю голову в сторону окна, полностью теряя интерес к разговору, и наблюдаю за тем, как ветер играет с падающим снегом, загоняя его в маленькие цунами. Иногда он со всей силы хлещет им по стеклу, успокаивается, а потом вновь набирает силы и продолжает играть, заворачивая пустившиеся в разброс снежинки в водовороты. Это красиво, даже очень, много красивее черных камней подвала и тусклого света. — Ты слышишь меня? — Что? — недоуменно вскидываю бровями, вновь возвращая внимание на Хозяина, а он едва заметно сжимает челюсти и замолкает, как-то странно смотря на меня. Даже не представляю, о чем он говорил сейчас, совершенно отбившись от реальности. — Я сказал, что информация, полученная тобой от Элисон, подтвердились — Айрин умерла, потому что деньги не дошли до твоей семьи, именно поэтому сейчас ты приведешь себя в порядок и поедешь со мной, — Рэми говорит это официально холодным тоном, но я вижу, с каким трудом ему дается озвучивать свои ошибки, лживые обещания, которыми он отравил меня когда-то, воспользовавшись моей наивностью. Равнодушно пожимаю плечами, вызывая болезненные ощущения в месте укуса, и послушно направляюсь к двери, чтобы выполнить волю Господина. Не знаю, куда и зачем мы едем, и даже не собираюсь спрашивать, ощущая странное желание вернуться обратно — в стены сырого подвала, где тихо и спокойно, где нет внимательного взгляда Хозяина, сейчас будто немного растерянного, впервые столкнувшегося с чем-то пугающим и необъяснимым — не благоговейным страхом перед ним, не ненавистью и даже не болью, а с вымершими эмоциями, которые поселились в его наложнице и стали результатом его действий.

***

Я сижу возле его ног, на холодном мраморном полу, рассматривая свои тонкие пальцы и чувствуя как капельки воды, заменившие стаявший снег, скатываются по рукам вниз и скапливаются на тыльной стороне ладони. Мне стоило надеть что-нибудь более закрытое, чем платье на бретельках, но будто назло погоде я выбрала именно открытый наряд, показывающий всю красоту изуродованного тела. Мне не перед кем стесняться, меня мало волнует чужое мнение, а особенно сердитый взгляд Рэми, не разделившего мой выбор. Мне некогда думать о таких глупостях, я хочу разобраться в себе и понять, почему, почему, черт побери, я ничего не чувствую. Ведь судя по потерям в моей жизни, я должна сойти с ума от боли, выть от чувства вины и ненавидеть, ненавидеть этот мир всем сердцем. Но вместо этого я как преданный пес сижу возле своего Господина и стараюсь не поднимать взгляд на окружающих нас людей. Все они столпились вдоль стен, все они не произносят ни звука и с настороженностью смотрят на восседающего на высоком стуле Рэми, который никуда не торопится и, могу поспорить, приготовил что-то весьма интересное в виде какого-нибудь развлечения. В воздухе пахнет приторными духами и страхом, который я вижу на лицах подданных, когда поднимаю голову и равнодушно оглядываю толпу. Здесь Вацлав и все члены Совета, Леви, стоящий невдалеке, даже Адель, посмотревшая на меня с видимой жалостью. Не стоит меня жалеть, все не так уж и плохо. Улыбаюсь ей, едва находя в себе силы проявить эмоции, и наталкиваюсь на поджатые губы и мелькнувшее в глазах понимание. Она несколько изменилась, будто похудела и лишилась изысканного шарма, сейчас ее плечи опущены и былая статность исчезла под грузом неразделенной любви. Мне тоже жаль тебя, Адель. Боковым зрением вижу, как Господин кивает, и все поворачиваются в сторону дверей, которые через мгновение открываются, пропуская внутрь донельзя напуганного человека, идущего маленьким осторожными шажками и с опаской оглядывающегося вокруг. Его лицо красное и блестящее, сам он грузный и неповоротливый, тяжело дышащий и наверняка не понимающий, зачем он здесь. Узнаю в нем что-то знакомое и хмурюсь, пытаясь вспомнить, где я могла его видеть, а в том, что мы встречались раньше, я нисколько не сомневаюсь. — Помнишь его? — тихий шепот Рэми, чуть склонившегося ко мне, ласкает щеку, и я наконец вспоминаю. Это Аруш Болман, поверенный Господина, ставший моим проводником в этот безумный мир. И пока он пересекает залу, то и дело прикасаясь к галстуку и краснея все больше, я вспоминаю детали нашего знакомства, контракт, что я подписала, его слова о деньгах и средней продолжительности жизни человека в этих условиях. Интересно, я пережила рубеж или все еще нахожусь в его рамках? — Господин, — под впившиеся в него взгляды десятков вампиров Аруш склоняется в уважительном поклоне и стирает пот со лба выуженным из кармана платком. Вижу, как мелко-мелко дрожат его руки, как он нервно облизывает губы и глубоко вдыхает, пытаясь справиться с нахлынувшим на него страхом и волнением. Не понимаю, зачем он здесь, а вот он, по-видимому, прекрасно догадывается. Это написано на его растерянном лице, скрыто в умоляющем взгляде, спрятано в приторной покорности. — На колени, Аруш, — Рэми произносит приказ таким жестким тоном, что я волей неволей поворачиваю голову в его сторону и натыкаюсь на каменно непроницаемое лицо, в котором есть что-то ужасающе страшное, и речь сейчас идет не о внешних данных, а о том, какое решение скрывает за собой эта маска. — П-простите, мой господин, — Аруш чуть ли не плачет, складывая руки на груди и с трудом опускаясь на колени. Вокруг повисает такая тишина, что я удивленно оглядываю толпу, присмиревшую и выжидающую чего-то. Лица вампиров напряжены, даже Вацлав, обычно держащий себя вызывающе уверенно, настораживается, вновь напоминая мне хищную птицу. Такое ощущение, что предстоящее событие заранее лишает его хладнокровия, превращая старейшего вампира в покорного раба. — За что ты извиняешься, Аруш? За то, что ты нарушил условия контракта или за то, что твоя жадность оказалась сильнее преданности мне? — Господин говорит это тихо, но каждое его слово кнутом бьет по стенам, вынуждая Болмана съежиться от страха. А я начинаю догадываться, в чем дело, и для чего все это представление — Аруш виновен в том, что деньги так и не дошли до моей семьи. Виновен в том, что моя сестра умерла. Виновен в том, что предал своего хозяина, оказавшись слабее собственной алчности. Вот кто стал прямой причиной смерти Айрин — Аруш, так и не перечисливший деньги за мою свободу, а не Господин, не имеющий к этому никакого отношения и ставший жертвой обмана. Впрочем, какая разница, ведь сестру не вернуть. Слишком поздно, и в расправе, что он сейчас учинит, а я точно знаю, что она будет, нет никакого смысла. Наверное, я просто устала, потому что вдруг ощущаю банальное безразличие ко всему происходящему и уже на смотрю на Болмана, умоляющего Рэми простить его. Глупый, разве наш Хозяин умеет прощать? Ухмыляюсь, мотая головой и вновь возвращаясь к разглядыванию своих пальцев. Распущенные волосы скрывают от меня Господина, сидящего по левую руку и оперевшегося локтем о подлокотник. Он подпирает подбородок пальцами, с раздражением выслушивая оправдания поверенного, а потом вскидывает руку, приказывая ему заткнуться. Вновь гнетущее напряжение давит на плечи, и я хаотично скольжу взглядом по залу, затем возвращаюсь к Арушу, к своим пальцам с побелевшими костяшками, к Леви, к Господину, к Адель, застывшей в ожидании. К Арушу, к пальцам, к Рэми, Вацлаву. В глазах рябит от множества лиц, и в висках стучит кровь, пока Леви медленно подходит к хныкающему от страха Болману и со всей силы втыкает специально заготовленный крюк прямо под его подбородок. Громкий лязг выпущенной цепи, свисающей с крюка и бьющей о мраморный пол, окунает меня в замедленную съемку, и я с какой-то странной заторможенностью наблюдаю за тем, как глаза Аруша наливаются кровью, сам он багровеет, нелепо высовывая язык и пытаясь что-то сказать, и, чтобы вытащить вцепившийся в него крюк, обхватывает его дрожащими пальцами. Бесполезно, потому что он вошел слишком глубоко, зацепив нижнюю челюсть в ловушку. Кровь скапливается в его рту, а потом льется на пол, превращаясь в алую лужу, в которой он беспомощно скользит коленями, пока Леви не дергает цепь резко на себя, вынуждая его упасть навзничь. Некоторые из вампиров брезгливо отворачиваются, некоторые смотрят на это со страхом, наверняка боясь оказаться на его месте, а некоторые не могут скрыть удовольствия от кровавой картины, развернувшейся перед ними. В их числе Вацлав, пристально наблюдающий за брыкающимся Арушем и даже сделавший шаг ближе, будто ему хочется рассмотреть получше и только всеобщее оцепенение останавливает его. — Так будет с каждым, кто посмеет предать меня, — Господин медленно поднимается с места и, пока я прячу взгляд вниз, чтобы не видеть безжалостную казнь, он достигает Леви, забирает у него цепь и с легкостью тащит Болмана за собой, двигаясь в мою сторону. Остается совсем немного, и я растерянно вскидываю голову, совершенно не зная, что чувствовать. Удовлетворение от мести? Злость? Или облегчение, что виновный в смерти Айрин найден и сейчас будет наказан? Но вопреки всему я ощущаю что-то наподобие жалости, когда Рэми дергает цепь на себя, и Аруш по инерции оказывается в нескольких шагах от меня. Я даже могу разглядеть ужас в его глазах, морщинки, окутавшие веки, расширенные поры его кожи, окровавленное острие крюка, торчащего изо рта. — Смотри, Джиллиан, внимательно, быть может, это сгладит боль потери, — шипит Рэми, меняясь на глазах и превращаясь в настоящего хищника. Его глаза чернеют, и сеточка вен появляется под ними, пока он берется за основание крюка и поднимает Аруша над полом, заставляя его нелепо дергаться в конвульсиях. Теперь кровь капает на руку Господина, удерживающего орудие, и напрочь портит рукав пиджака, впитывающего в себя ее капли. Поджимаю губы, наблюдая за тем, как челюсть Аруша начинает выворачиваться и, кажется, вот-вот сломается, вырвется с корнем, оставив после себя окровавленное мясо, но Рэми предупреждает это и подхватывает Аруша за шею, с искаженным от злости лицом запуская руку в его грудь. Противное хлюпанье рождается внутри Болмана, он страшно пучит глаза, хватаясь за запястье хозяина, и, как только Рэми вырывает из его груди сжатый кулак, затихает, тяжело повисая в руках палача. Мертвое тело с глухим стуком падает на пол, и Господин, прежде чем повернуться к толпе, бросает на меня быстрый взгляд, словно этой расправой извиняясь передо мной за то, что потерял контроль над ситуацией и позволил Арушу обмануть себя. Застываю, глядя в лицо мертвого Болмана, и не вижу больше ничего, кроме его вытаращенных глаз и развороченной челюсти. Не вижу, как Хозяин бросает окровавленный сгусток мышц в центр зала, как угрожающе смотрит на притихших вампиров, ставших свидетелями показательной казни, как хладнокровно проходит мимо окровавленного трупа и садится на свое место, одним лишь взглядом вызывая в своих подданных покорный страх. Наверное, я единственная в этом зале, кто не боится его, и не потому что я отличаюсь феноменальной смелостью, а потому что сейчас, именно в этот момент, мне абсолютно все равно. Восприятие действительности вновь искажается, и происходящее кажется мне сном, одним из тех, что я видела в подвале и не могла отличить от правды. Могу поспорить, если я открою глаза, то вновь окажусь там, в полном одиночестве и колючем холоде, но сколько я не стараюсь очнуться, ничего не помогает, и я вновь и вновь натыкаюсь на убитого Аруша, смотрящего на мир вокруг стеклянными глазами. Сердце в груди бьется на удивление спокойно, и я запрокидываю голову, расфокусированным взглядом впиваясь в качающийся надо мной потолок. Хочется спать, хочется оказаться в невесомости и забыть все, что когда-либо со мной происходило. Начиная с самого рождения и заканчивая этим моментом. Плавая в укачивающей зыбкости, медленно подползаю к Господину и, не обращая внимания на окружающих, доверчиво прижимаюсь к его ногам, кладя голову на его колени и будто прося приласкать меня. Мои волосы мягкими волнами рассыпаются по его ногам, и я закрываю глаза, чувствуя холодные липкие пальцы, коснувшиеся скулы и поглаживающими движениями успокаивающие меня. И, пока вампиры покидают залу, тихий шепот Хозяина постепенно убаюкивает меня, отправляя в выдуманный им мир, где я наконец расслабляюсь и отпускаю разъедающие разум мысли. Наверное, впервые за все это время я проваливаюсь в крепкий сон, который лишает меня возможности чувствовать ласку Господина, слышать его вкрадчиво мягкий голос, видеть его лицо, лишенное привычного равнодушия и строгости. Наверное, впервые я полностью отрекаюсь от воспоминаний и не позволяю ядовитым терзаниям нарушить иллюзию, возникшую под внушением сжалившегося надо мной Хозяина. — Fais de beaux rêves, ma fille...*