Теряя себя

Я не хочу открывать глаза... Не хочу расставаться с теплым и ярким сном, в котором нет ни жестокости, ни боли, ни отчаянья. Нет почерневших стен подвала, липкого холода, удушающего одиночества. Нет кровавых сцен, бездушных улыбок, мертвого равнодушия. Нет чужого мира, пустых обещаний, горьких разочарований — есть лишь знакомая лимонная комната, нежные объятия матери, заливистый смех сестры, прижатой к моей груди и пытающейся вырваться. Она упирается своими маленькими ладошками в мои плечи, желая убежать и спрятаться, и, чем больше она сопротивляется, тем крепче я прижимаю ее к себе, будто понимая, что это последнее наше свидание. Что стоит ее отпустить, как она исчезнет — навсегда, превратится в грустное воспоминание, останется за гранью реальности и больше не вернется. Впрочем, как и мама. Как Элисон. Как Хелен. Я не хочу открывать глаза. Может поэтому до последнего цепляюсь за ускользающие образы и крепко жмурюсь, умоляя свой разум чуть задержаться, дать мне возможность еще на несколько минут окунуться в тепло встречи с родными, увидеть грустный взгляд мамы и дерзкий Элисон. Почувствовать аромат шарлотки и запах детского крема, сладкий, с едва уловимой цветочной отдушкой. Я не хочу открывать глаза, потому что до ужаса боюсь натолкнуться на мерзкие каменные стены, черную безнадежность и безумие, которому так и не нашла объяснение. И все же мне приходится это сделать, отпустить сон и, глубоко вдохнув, вынырнуть наверх, в проклятую действительность, где я совершенно теряюсь, наталкиваясь не на каменную кладку темницы, а на плечо Хозяина, в которое доверчиво уткнулась носом. Моя ладонь лежит на его руке, и, слегка сжав пальцы, я четко ощущаю твердость мышц, в силе которых даже не сомневаюсь. Разве не он с легкостью поднял Аруша над полом, а после, вырвав его сердце, бросил к моим ногам? Разве не он забрал жизнь Хелен? Разве не он превратил меня в ничто? Наверное, после всего произошедшего я должна его ненавидеть, испытывать отвращение и пытаться избавиться от его близости, но вместо этого напротив, не тороплюсь отодвинуться и, пользуясь моментом, с интересом рассматриваю его профиль. Скольжу усталым взглядом по его лбу, щеке, носу, чуть задерживаюсь на красивых губах, а затем останавливаюсь на длинных опущенных ресницах, скрывающих от меня холодный и безразличный мир, в котором я без борьбы утонула. Глупая. Слабая. Дура. — Ты долго спишь, — он говорит это, не открывая глаз, даже не двигаясь, а я все продолжаю изучать его, удивляясь тому, что сейчас я лежу в своей постели, в своей комнате, а не на тонком матрасе, брошенном на пол холодного подвала. Интересно, что заставило его проявить милосердие? Мой жалкий вид? Или безразличие, пропитавшее меня насквозь? Не убираю ладонь с его руки, пристально наблюдая за движением его губ, и не могу удержаться, чтобы не озвучить давно мучающие меня мысли: — Вы убили Хелен. — Да, — он говорит это совершенно спокойно, наконец открывая глаза и поворачивая голову в мою сторону. Сейчас он так близко, что стоит мне немного пододвинуться, как наши носы соприкоснутся, но я не шевелюсь, лишь поджимаю губы и вглядываюсь в наполненные мраком глаза, в которых не могу уловить ни одной эмоции. Наверное потому, что там я вижу свое отражение. — Я стала причиной ее смерти и должна испытывать чувство вины, но я ничего не чувствую, не помню, словно это случилось не со мной, не в моей жизни, — для пущей убедительности мотаю головой, от непонимания едва не плача, потому что собственная беспомощность душит. — Моя сестра умерла. Моя подруга умерла. Моя мама в отчаянии, и я должна, слышите? — должна испытывать боль, но я ничего не чувствую, — сжимаю пальцы, крепко, пытаясь до него достучаться, вызвать хоть какой-то отклик, пусть даже если это будет банальная жалость. — И я должна вас ненавидеть, — говорю это постепенно затихающим голосом, как будто подводя итоги всего произошедшего и указывая на главную причину своих бед. — Но даже ненависти я не чувствую. Что со мной? Я просто хочу знать, Господин, — пожимаю плечом и срываюсь, позволяя слезам скопиться в уголках глаз. Еще сильнее обхватываю его предплечье пальцами и утыкаюсь носом в плечо, больше не желая видеть своего отражения. Лучше бы я не просыпалась, осталась там, в теплом и родном сне. — Почему? — Потому что я так хочу, Джиллиан, — он говорит это уверенным тоном, с проскальзывающими в нем металлическими нотками, словно желая оградить себя от дальнейших вопросов, которых накопилось великое множество. Задерживаю дыхание, резко замирая и прислушиваясь к стуку своего сердца, а потом поднимаю голову и, нахмурившись, вглядываюсь в непроницаемое лицо Хозяина, стойко выдерживающего мой растерянный взгляд. — Что это значит? — Это значит, что я избавил тебя от ненужных эмоций, — Рэми хочет встать, но я опережаю его, приподнявшись на локте и положив ладонь на крепкую грудь. В поле зрения попадает его рука, с закатанным по локоть рукавом рубашки, испачканным кровью — кровью Аруша, поплатившимся жизнью за предательство и жадность. Но все это не имеет значения, только не сейчас, когда я так близка к истине, когда все мучившие вопросы могут найти ответы, когда разрушающее разум безумие перестанет меня терзать. — Вы забрали их? Мою боль. Вы забрали и ее тоже? — Да, — на удивление Рэми не пытается уйти, не пытается избавиться от моей руки и в этот самый момент кажется мне до предела близким, человечным, понимающим. Будто он видит меня насквозь и прекрасно понимает все, что я чувствую, чувствовала, буду чувствовать. Не может быть, ведь мы с ним по разные стороны, и он никогда не окажется в моей шкуре. Я смотрю на него несколько озадаченно, силясь понять, как такое возможно, а в это время Рэми кладет свою прохладную ладонь на мою руку и аккуратно убирает ее, желая встать. — А если я хочу их вернуть? Пережить все, что должна была пережить? — судорожно хватаю его за рукав, когда он садится на край кровати и готовится встать. Подползаю ближе, пытаясь заглянуть в его лицо, и комкаю в кулаке ткань его рубашки, не отпуская от себя. Господи, наверное, я точно сошла с ума раз так настойчиво ищу ответы, а заодно рискую попасть под горячую руку, ведь, как показала практика, Хозяин не любит, когда ему перечат. Не любит, когда переходят границу и забывают, кто он есть на самом деле. Не друг, не любовник, не равный — Господин, создавший этот мир и являющийся его началом, быть может, даже концом. — Ведь это мое право — владеть своими чувствами и принимать решение насчет них. При этих словах Рэми ухмыляется, той самой едва заметной ухмылкой, что украшала его губы в самом начале нашего знакомства, и стремительно перехватывает мою руку, чтобы в следующую секунду опрокинуть меня на кровать и, нависнув надо мной угрожающей глыбой, прижать весом своего тела. Глубоко дышу, глядя на него распахнутыми от страха глазами, и наконец замолкаю, проклиная свое упрямство и желание докопаться до истины. В конце концов, жизнь не остановилась, когда я лишилась ненужных, как выразился Хозяин, эмоций. Просто померкла. — Простите, — выдыхаю я, пока Рэми молча смотрит на меня, медленно-медленно сканируя лицо и цепляясь к каждой мелочи. Чувствую себя беззащитной перед ним и, постепенно покрываясь румянцем, пытаюсь унять нервное дыхание, из-за которого грудь ходит ходуном и сердце слишком сильно бьется внутри. Могу поспорить, еще немного, и оно сломает ребра, просто уберет ненужную преграду, мешающую ему жить. —Твое сердце так стучит, ma idiote petite fille*, что я сильно сомневаюсь, справится ли оно с эмоциями, которые ты так отчаянно хочешь вернуть, — его дыхание ласкает кожу, он так близко, что я различаю как сужаются и расширяется его зрачки, почти слившиеся с сетчаткой и не имеющие четкого контура, отчего его глаза кажутся неестественно черными, демоническими и очевидно пугающими. Мне почти приятно ощущать тяжесть его тела, если бы не одно "но" —воспоминание о том, что он может причинить боль даже в момент наслаждения, в момент, когда я максимально открыта перед ним. — И смею предположить, что как только я верну их, ты сгоришь, Джил, сломаешься, утонешь... Так что не проси меня об этом. Ты можешь рассматривать это как мои извинения за то, что я потерял контроль над ситуацией и позволил Арушу лишить тебя сестры. — Я никого не виню. — Вот как? — его брови изгибаются от удивления, и Рэми устраивается поудобнее, явно не собираясь отпускать меня из плена. И, чтобы избавиться от давления на ноги, я не нахожу ничего лучшего, чем просто раздвинуть их, при этом поставив себя в неловкое положение, будто бы мне приятна его близость и я вовсе не против продолжения. — Значит, ты не винишь меня в смерти сестры, но при этом лишь несколько минут назад говорила о ненависти ко мне. В чем же причина? — Хелен. Вы убили ее. Вы не могли знать о махинациях Аруша, но жизнь Хелен была в ваших руках. — В твоих тоже, — Рэми резко перебивает, слегка поводя бедрами вперед и вынуждая меня нервно сглотнуть. Не хочу потерять нить столь серьезного разговора, но будто назло он вновь поводит бедрами, давая мне прочувствовать его просыпающееся возбуждение. Господи, ведь сейчас не время. — Но встреча с подругой оказалась важнее веры в тебя, Джиллиан. — Я бы вернулась. — Теперь я об этом знаю, но в тот момент, когда я приехал домой и не обнаружил тебя, подумал несколько иначе. А чтобы ты подумала на моем месте, la petite? — он замолкает, выжидающе смотря на меня, пока я мысленно ставлю себя на его место и действительно понимаю резонность его умозаключений. Предать веру легко — один необдуманный поступок, импульсивное желание, непростительная ошибка. Но... но ведь мы все ошибаемся, вот только не все ошибки приводят к таким последствиям. — Я не убивала Хелен, не убивала, — повторяю это, словно уговаривая саму себя, а Господин, будто желая отвлечь меня от разговора, вытягивает руку вверх и переплетает наши пальцы, второй рукой начиная продвигаться вниз: к моей талии, затем бедру, по которому проводит прохладной ладонью и слегка сжимает его. — Конечно нет, моя маленькая, ты не убивала. Это сделал я, только я, — он шепчет это томным голосом, склоняясь еще ниже и слегка прикусывая мой подбородок, после чего оставляет ласковый поцелуй на месте укуса и осторожно обхватывает мою нижнюю губу своими губами. Они мягкие, заботливые, нежные. — Так что, если тебе так удобно, ты можешь ненавидеть меня за смерть Хелен. Я не против, — всего мгновение он пристально смотрит в мои глаза, а потом целует, не пытаясь подавить, не сминая своим напором и не демонстрируя власть, а нежно и аккуратно, будто боясь сломить то, что еще осталось во мне, что едва теплится и чего он не хочет потерять. По крайне мере, я хочу так думать, хочу верить в то, что хоть что-то значу в этом отвратительно жестоком мире, так легко поглощающем жизни. Рэми вновь поводит бедрами, на этот раз куда более откровенно, имитируя толчок и постепенно распаляя во мне желание. Я ощущаю грубость его брюк своей плотью и даже подаюсь навстречу, вызывая его несдержанный рык, который никак не вяжется с приторно ласковыми поцелуями, прикосновениями, осторожностью. Он прекращает поцелуй, просто зависая надо мной, и шепчет прямо в губы: — Я так давно не был в тебе, Джиллиан. Да, с того самого раза, когда секс между нами превратился в наказание. Я помню. И будто читая мои мысли, он продолжает: — Я не причиню тебе боли, обещаю, — пару секунд смотрит в мои глаза, подтверждая обещание потеплевшим взглядом, и вновь целует, попутно сжимая бедро и имитируя толчки. Мурашки по коже от его прикосновений, и я не могу справиться с начинающейся дрожью, вытягиваясь под ним и изгибаясь. Закрываю глаза, свободной рукой зарываясь в волосы на его затылке, и чувствую поцелуи-покусывания на шее, ключицах, груди. С охотой обхватываю его палец, скользнувший по губам, а потом ахаю, когда этот самый палец касается самой чувствительной точки на моем теле и Рэми начинает ласкать меня там. Знаю, что Господин едва сдерживается, и даже на миг допускаю факт того, что за все это время он не был ни с одной женщиной, потому что его желание слишком откровенно, слишком сильно, слишком натянуто. — Ma fille, je ne te laisserai pas brûler, ** — говорит он, наконец отпуская мою руку и перенося тяжесть своего тела на согнутый локоть. Его пальцы последний раз проводят по моим уже влажным складкам, обводят вход во влагалище, и Господин подносит их к своему лицу, делая глубокий вдох и впитывая мой запах. Его ноздри дрожат, он прикрывает глаза, вновь вдыхая, и, когда открывает их, то напоминает мне учуявшего свою добычу хищника, готовящегося к нападению. Его движения становятся нетерпеливее, сам он дрожит от напряжения, пока расстегивает ремень и справляется с ширинкой. А потом злобно рычит, утыкаясь в мою грудь лбом и тяжело дыша. — Твою мать, Леви, скажи, что это дело не требует отлагательств, — он произносит это, раздраженно вскидывая голову и поворачиваясь в сторону двери, а я ошарашенно распахиваю глаза по двум причинам: первая из них — он услышал приближение Леви до того, как тот дал о себе знать, вторая — впервые за все время, что я нахожусь с ним, я слышу ругательство из его уст, и это никак не вписывается в образ утонченного аристократа. — Простите, Господин, но к вам посетитель, — слышится за дверью, и Хозяин шипит сквозь стиснутые зубы, вновь переводя внимание на меня. — Так пусть подождет. Не могу не признать комичность ситуации и поджимаю губы, пытаясь скрыть улыбку, потому что Рэми в данный момент напоминает разгневанного льва, у которого хотят забрать добычу. Одно неосторожное движение, и он порвет каждого, кто посягнет на нее, поэтому я тоже стараюсь не двигаться, чтобы ненароком не оказаться в его лапах. Хотя я уже в них, даже намного ближе. — Извините, но это особенный посетитель, — при этих словах Господин напрягается и нехотя встает с кровати, нервно поправляя расстегнутые брюки и приглаживая растрепавшиеся волосы. Я наблюдаю за ним, продолжая лежать в той же позе, в которой он оставил меня, и растерянно свожу колени, когда он кидает на меня полный злости взгляд. Радует одно, что причиной этой злости стала не я, а некстати появившийся Леви, настойчиво призывающий поторопиться. Лишь когда за Рэми закрывается дверь, я позволяю себе расслабиться и шумно выдохнуть, прикрыв глаза ладонью. Внутри еще пылает, и я проклинаю Леви, этого особенного посетителя, а заодно и Хозяина, оставившего меня наедине с возбуждением. Мне лучше принять прохладный душ и успокоиться, воспользовавшись предоставленными удобствами, которых не было в подвале.

***

Я часто-часто перебираю ногами, силясь не отстать от Леви и одергивая до неприличия короткую футболку, которую едва успела натянуть на себя, услышав приказ Господина явиться к нему немедленно. Видимо, ждать Рэми не собирался, потому что преданный пес в лице Леви вынудил меня выйти из душа и, даже не обсохнув, последовать за ним. Именно поэтому футболка на спине, а также на груди промокла от сырых прядей, именно поэтому моя кожа до сих пор влажная и местами заляпанная капельками воды, именно поэтому, как только я спускаюсь на первый этаж, начинаю мерзнуть и безрезультатно обнимаю себя за плечи, пытаясь согреться. Прошло чуть более получаса с того момента, как Рэми покинул мою спальню, и я понятия не имею, что могло случиться за столь короткий промежуток времени. Быть может, всему виной тот странный посетитель, который наверняка уже ушел, быть может, какое-нибудь неожиданное решение, пришедшее в голову Хозяина. Впрочем, мои предположения оказываются отчасти правильными, потому что как только я захожу в кабинет, понимаю, кто этот особенный посетитель и почему Леви был так настойчив. Растерянно мнусь у порога, натягивая футболку как можно ниже и попадая под прицел омерзительно прощупывающего взгляда, который неприятно касается моих ног, груди, лица и вынуждает меня испуганно посмотреть на Господина, гневно сжавшего челюсти при моем появлении. Он точно так же, как и его гость, осматривает меня с ног до головы и наигранно равнодушно откидывается на спинку стула, всем своим видом показывая, что мой выбор его нисколько не трогает. Трогает, я замечаю это по опасному блеску в его глазах, когда он переводит взгляд на посетителя и замечает его ненормальный интерес. — Добрый вечер, — растерянно шепчу я, опуская голову низко-низко и принимаясь рассматривать свои голые стопы, совершенно замерзшие. Ужасно неловкая ситуация, когда внутренний голос подсказывает мне вернуться в комнату и надеть что-нибудь более закрытое, а строгий порядок призывает стоять на месте и четко следовать приказам Господина. — Сядь, — жестко говорит Рэми, и я непроизвольно вздрагиваю, улавливая явное недовольство в его голосе. Как можно быстрее дохожу до кресла и, бросив на присутствующих затравленный взгляд, сажусь, старательно вытягивая футболку и скрывая от глаз гостя свои обнаженные бедра. — Ты догадываешься, почему Вацлав почтил нас своим присутствием? — при этом вопросе я обращаю внимание на Вацлава, стоящего у окна. Его высокая сутулая фигура вызывает во мне что-то наподобие отвращения, смешанного со страхом, и я тороплюсь отвернуться от него в сторону Хозяина, инстинктивно ощущая опасность, нависшую надо мной. Она так близко, что стоит сделать шаг, как я провалюсь, сгину в зыбучих песках и исчезну, скрытая под тоннами песчаной массы. — Н-нет. — Поясню: ты оказалась в ненужном месте и в ненужное время. Проще говоря, тебя обвиняют в участии в восстании, вспыхнувшем на Арене. Вацлав видит в тебе угрозу, которая может лишить меня, то есть нас... — великодушный жест рукой, и Реми продолжает: — ..Власти, — не могу не отметить сарказм, который так и сочится в его тоне, и непонимающе смотрю на то, как он подается вперед и, опираясь локтями о стол, сцепляет пальцы под подбородком. А ведь он даже не переодел рубашку. — Позволь мне, Дамиан, — Вацлав делает шаг ближе, и я рефлекторно сжимаюсь, словно ожидая удара. — Это не просто обвинение, а обвинение, основанное на неоспоримых фактах. Именно поэтому меня интересуют несколько вопросов: во-первых, как ты мог допустить, что твоя рабыня нашла возможность связаться с повстанцами? Во-вторых, по какой причине ты так тщательно выгораживаешь ее и даже не поленился прийти в участок, убить моих людей и забрать дело? — Вацлав прижимает ладонь к груди, будто скорбя по убитым полицейским, а Господин слегка прищуривает глаза, смотря на него безотрывно, почти не мигая, источая завидное хладнокровие. — Ты не имел права вмешиваться в расследование, Дамиан, тем самым ты выразил свое недоверие моим методам, моей работе, а также нарушил законы, установленные тобой же, — Вацлав говорит неторопливо тягуче, угрожающе тихо, отчего вся моя кожа покрывается мурашками, и я ощущаю себя загнанной в капкан, готовый вот-вот захлопнуться. Я боюсь, боюсь так сильно, что забываю дышать, вслушиваясь в каждое слово и осознавая всю тяжесть совершенного мною поступка. Он рассматривает меня как одного из повстанцев, замешанных в заговоре против системы, и только статус Господина не позволяет ему просто схватить меня и увести с собой. Кажется, в тот день, в участке, Хозяин упоминал о смертной казни. Бог ты мой. — Я уважаю твое маниакальное желание защитить наш мир, Вацлав. Правда. Я уважаю твои методы и проведенную тобой работу. За все время, что ты был рядом, ты ни разу не подвел меня. Скажу без лести — ты отличный хранитель, но сделай исключение и позволь мне самому взять контроль над этой ситуацией. Посмотри на нее, — Рэми кивает в мою сторону, и Вацлав послушно переводит пронзительный взгляд, вынуждая меня нервно вцепиться в края футболки. — Она слишком юна, чтобы играть в игры, и слишком труслива, чтобы пойти против власти. Скажу честно, у нее не хватит ума, чтобы участвовать в заговоре за моей спиной. — И все же, на то, чтобы сбежать от тебя, у нее ума хватило... — как бы между прочим роняет Вацлав, и я замечаю, как белеют костяшки пальцев, когда Господин сжимает кулаки, наверняка сдерживая бушующую в нем ярость. — К сожалению, в этом есть моя вина. Я опрометчиво оставил ее без присмотра. Такая ситуация больше не повторится. — Если она столь строптива, продай мне, я научу ее покорности, — Вацлав встает напротив меня, и я распахиваю глаза от страха, глядя в его непроницаемое лицо, явно скрывающее мертвую душу настоящего садиста. Представляю, какими методами он будет добиваться моей покорности, и прикусываю губу, силясь не расплакаться и не упасть в ноги Господина, умоляя его не продавать меня. — Мы ушли от темы. — Действительно. По показаниям очевидцев, она имела контакт с Итаном Нуаре, а затем оказалась в эпицентре событий на Арене. Смею предположить, что скрывающийся от нас повстанец мог передать ей нечто важное. Например, оружие, которое, в свою очередь, она отдала Элисон Картер при разговоре с ней. — Это неправда. Я ничего не передавала ей, — не знаю, где я нахожу смелость перебить его, каким образом справляюсь с оцепенением, но слишком поздно понимаю, что своим поведением проявляю к нему неуважение. Впрочем, если речь идет о возможной смерти и наказании за болтливость, то я выберу последнее. — Я лишь перекинулась с ней парой фраз и спросила о доме. — Так вы еще и из одной колонии? Удивительное совпадение, — цокает языком Вацлав, а я подаюсь чуть в сторону, чтобы увидеть Господина, а заодно и прочесть его эмоции. С надеждой смотрю на него, пока он, все также прищурившись, наблюдает за нами, будто в любой момент готовясь прийти на помощь. Наверное, впервые я так сильно нуждаюсь в его поддержке, защите, присутствии. Лишь бы он не ушел, не оставил меня наедине с Вацлавом, мечтающим перетереть меня жерновами закона. — Д-да, — заикаюсь, думая о том, что это признание еще более усугубит ситуацию, и начинаю нервно дышать, напрасно пытаясь утихомирить взбунтовавшееся сердце. Напряжение, повисшее в воздухе, сдавливает меня в тиски, и я уже не могу понять, что мне можно говорить, а что нельзя. Какое именно из моих признаний может подвести меня к краю. — А Итан? Ты сталкивалась с ним раньше? Отчаянно мотаю головой, вновь прикусывая губы и дрожа от холода. Мои ноги едва заметно трясутся, и мне приходится полностью поставить стопы на пол, чтобы скрыть от цепкого взгляда Вацлава прямое доказательство страха перед ним. Хотя он наверняка читается в моих глазах, позе и слышится даже в голосе, сейчас унизительно тихом, загнанном, жалком. — Нет, это было наше первое знакомство. Он помог мне перевязать рану и рассказал, как найти Арену. — Он что-нибудь говорил тебе? Быть может, озвучивал свои планы или намекал на что-то? — Нет, не знаю, я не помню, — совершенно теряюсь под его пристальным вниманием и еще больше начинаю нервничать, действительно не припоминая ничего такого, к чему можно бы было прицепиться. — Так нет, не знаешь или не помнишь? — Достаточно, Вацлав, своими вопросами ты лишь напугал ее. Вряд ли сейчас она скажет что-нибудь вразумительное, — вмешивается Рэми, и я облегченно выдыхаю, когда Вацлав наконец отвлекается от меня и поворачивается к Хозяину, медленно встающему со стула. Привычная леность появляется в его движениях, когда он в несколько шагов достигает нас и встает напротив Вацлава, пряча руки в карманы брюк и слегка приподнимая подбородок, тем самым показывая некое превосходство в своем положении. — Если ты вновь захочешь поговорить с ней, только скажи, но сейчас у меня есть важные дела, не требующие отлагательств. Благодарю тебя за рвение, с которым ты пытаешься найти виновных. Но, боюсь, ты не там ищешь. Скулы Вацлава напрягаются, и все же он выдавливает из себя натянутую улыбку, склоняясь в средневековом поклоне и незаметно кидая на меня подозрительный взгляд, от которого становится не по себе. Господи, просто пусть он уйдет. — Я провожу, — вежливо говорит Реми и проходит к двери, открывая ее нараспашку и показывая ладонью на выход. Он дожидается, когда Вацлав, коротко кивнув, выйдет, а потом закрывает дверь и несколько секунд молчит. Смотрит на меня и молчит, все еще крепко сжимая ручку двери и будто раздумывая над чем-то. — Что же мне с тобой делать, Джиллиан Холл? — тянет он, лениво двигаясь к столу и говоря это скорее себе, чем мне. На его лбу появляется хмурая складка, и Господин берет в руки телефон, постукивая по нему большим пальцем. — Иди к себе, оденься во что-нибудь более приличное и возвращайся. Не дожидаюсь повторного приказа и срываюсь с места, даже не представляя, что со мной будет, когда я вернусь. Отчего-то сейчас, после всего произошедшего, я всем сердцем верю — верю в то, что Господин не позволит меня забрать, не отдаст на растерзание закона и не допустит, чтобы я попала в руки Вацлава. Только не к нему. Выбегаю из кабинета, краем глаза замечая надевающего черное пальто Вацлава. Он стоит у двери, вместе с Леви, держащим его перчатки и трость, и я стараюсь как можно скорее добежать до лестницы, но, пронзенная ярким воспоминанием, останавливаюсь. Хмурюсь, воссоздавая в памяти события того дня, когда я была на Арене, и ошарашенно разворачиваюсь к Вацлаву, поймавшему мой растерянный взгляд. Он с неким удивлением наблюдает за тем, как я постепенно приближаюсь и встаю на расстоянии вытянутой руки от него, в данный момент не стесняясь ни своего вида, ни Леви, и не боясь общества древнего вампира, а также гнева Хозяина, могущего увидеть эту сцену. — Простите, но мой Господин прав. Вы не там ищете, ведь в тот день на Арене были не только люди, но и один из вас. Я видела его на верхней трибуне, наблюдающим за происходящим, — тихо шепчу я, в то время как Леви изумленно смотрит на меня, а Вацлав застывает, так и не надев поданную ему перчатку до конца. Его глаза становятся льдисто-голубыми, еще более проникновенными, но я уже не могу остановиться: — Он был одет в черный плащ, и я не разглядела его лица. — Тогда с чего ты решила, что это вампир? — Потому что людям не присущи столь грациозные движения, разворот плеч, осанка. Я более чем уверена, что это был один из вас, — подытоживаю я и, не дожидаясь ответа, ухожу. Ухожу с мыслями о том, что он перестанет копать под меня и обратит свое внимание на того, кто действительно участвовал в этом, ведь мой Господин прав, я слишком слаба, чтобы играть в игры за его спиной.