Теряя себя

Я догадываюсь, для чего я здесь, как догадываюсь и о том, почему Хозяин по возвращению домой отдал жесткий приказ не покидать спальню, где мне пришлось безвылазно провести почти две недели. Они запомнились приятным одиночеством и тишиной — в ней я могла заниматься тем, чем хотела, будь то рисование или же чтение. Минимум тревог, мыслей, ненужных умозаключений, какое-то странное спокойствие и неспешность, приятная расслабленность, полное согласие с собой. Я практически не думала о том, что где-то за стенами моей комнаты происходит нечто ужасное, что благодаря искусным играм Рэми удавка на шее Адель постепенно затягивалась, ее бдительность усыплялась, а жизнь висела на волоске, прямо как моя — тогда, в кабинете. Испытываю ли я жалость? Наверное, но вся она покрыта толстым слоем безразличия, подозрительного равнодушия, словно кто-то уменьшил яркость, чтобы не так слепило глаза. Меня не слепит и почти не волнует, может поэтому я совершенно спокойно сижу в машине, ожидая когда про меня вспомнят и от нечего делать рассматривая незнакомый особняк, на территории которого припаркована машина. Дом отличается классической архитектурой и впечатляет размерами; в то же время сдержанный и лишенный аляповатых деталей, он не может не привлекать внимания изысканностью арочных окон и выгнутым лестничным маршем по всему фасаду здания, что подталкивает к выводу: у его обладателя отличный вкус. Просто великолепный. Вот только наш дом все равно выигрывает, хотя бы тем, что содержит в себе тихий и заброшенный уют, в котором много комфортнее и теплее. Хочу вернуться в него и спрятаться в своей комнате, чтобы вновь почувствовать защищенность, умиротворение, я бы даже сказала гармонию, такую странную приторную гармонию, которая захватила меня сразу же после поездки в Изоляцию, откуда я вернулась уже другой, отпустившей прошлое и нашедшей опору в настоящем. И пусть это результат милосердия Хозяина, забравшего мою боль, но я все равно сильная, сильная, сильная. Это слово въелось в сознание, будто ветер, удерживающий в своих объятиях, нашептал мне его и внушил быть сильной. И я действительно сильная, на так ли? — Пошли, Джиллиан, — Леви появляется внезапно, просто открывает дверь и встает перед глазами, вызывая искреннее удивление и непонимание, потому что я смотрела на особняк и не могла не заметить его приближение. Если только, если только не выпала из реальности, прокручивая в памяти навязчивый шепот. Знаю, какая роль мне уготована, поэтому послушно иду за Леви, вгоняя в себя свежий воздух и наслаждаясь теплом наступающего вечера. Весна уже чувствуется намного отчетливее и благодаря ей день стал длиннее, он до последнего не сдает позиции, пока туманные сумерки не проглатывают его и не превращаются в густую ночь, жизненный цикл которой заканчивается на рассвете. Все имеет начало и конец. Я тоже начала новую жизнь, перешагнув в следующий этап — без болезненного прошлого, без смерти мамы, Айрин, Элисон, Изоляции, без надоедливых воспоминаний, терзающих душу. Пусть они останутся позади, а я сохраню себе все самое светлое — только приятные моменты, улыбки, объятия, те малые крупицы счастья, что иногда врывались в мою жизнь и разбавляли ее серость, я сохраню любовь к близким, детские мечты, тетрадь с рисунками, наивные надежды. Спрячу их и никому не отдам. Даже Господину, который с легкостью может опустошить меня. — Ни в коем случае не отходи от меня, мы не знаем, как может повести себя Адель, — дает последние наставления Леви и прижимает палец к губам, давая знак, чтобы я молчала. Киваю, делая глубокий вдох и, не отставая от него ни на шаг, поднимаюсь по лестнице. Роскошный холл с высокими потолками, вновь лестница, и та самая комната, в которой должно все решиться. Где-то глубоко в душе надеюсь на то, что подозрения Рэми окажутся необоснованными, и Адель не выразит удивления при моем появлении, лишь сдержанно улыбнется и скажет тихое "bonsoir, petite". Но мои надежды не оправдываются, они рассыпаются в пыль как только я захожу в комнату и замечаю ее, стоящую лицом к Господину, спиной ко мне. Она даже не оборачивается, слыша тихое приветствие Леви, и я с невообразимой грустью рассматриваю ее худощавую фигуру, облаченную в роскошное черное платье. Длинные волосы забраны в высокую прическу, и в глубоком вырезе платья виднеются выпирающие позвонки, уходящие вниз, к пояснице. Она такая красивая, до ужаса просто. — Добрый вечер, Господин, — еле выдавливаю из себя, облизывая пересохшие губы и наблюдая за тем, как плечи Адель напрягаются и вся она словно каменеет, слыша голос с того света. Рэми не отвечает мне, пристально вглядываясь в ее лицо, а потом победно улыбается, когда она резко разворачивается и распахивает глаза от изумления, наверняка не ожидая увидеть меня живой. Хочу улыбнуться ей, но вместо улыбки получается что-то безобразно кривое, и сердце на секунду затихает, сталкиваясь с очевидными доказательствами в виде ее растерянного и непонимающего взгляда. Она уже выдала себя, и это начало ее конца. — La petite? — Ты будто увидела призрака, Адель, — тянет Рэми, кидаясь в нее колким намеком, а я ощущаю как в глазах скапливаются слезы от очередного провала моей наивности. А ведь когда-то Господин предупреждал, чтобы я не искала в ней друга. Это было так давно, Господи, так давно, что уже кажется неправдой, впрочем, даже сейчас не теряет своей актуальности. Дура, я наивная маленькая дура, привязывающаяся к любому, кто проявит ко мне хоть капельку доброты. Адель, Хозяин, кто следующий? И пока в комнате накапливается напряжение, вся я пропитываюсь желчью и иронией над собой, почти злостью. Безучастно смотрю на происходящее: на то, как Леви делает шаг вперед, будто ожидая, что Адель побежит к двери, как Господин совершенно невозмутимо садится на стул, закидывая ногу на ногу и сцепляя пальцы на коленях; на то, как Адель глубоко дышит, наверняка понимая свою ошибку и не зная, как вывернуться, а потом просто сникает, опуская голову и понимающе ухмыляясь. Проигрывая... — Вот почему ты пришел ко мне, Дамьен. Не потому что соскучился, — ее плавный голос едва слышен и явно предназначен не для нас с Леви. В нем столько обреченной грусти, что я неосознанно прислушиваюсь, испытывая что-то наподобие жалости и понимания — знаю, что такое разочарование и боль, и мне становится искренне жаль Адель, которую так гнусно обманули, искусно сыграв на ее чувствах. Впрочем, у каждого своя игра, и именно ее ход стал первым в этой партии. — На колени, Адель. Прошу, позвольте мне уйти, я не хочу ничего видеть, слышать, чувствовать. Не хочу наблюдать за тем, как Адель, красивая гордая Адель, покорно встает на колени и сдается. Играй, играй же, черт бы тебя побрал, ведь ты такая сильная. — Зачем? — равнодушно спрашивает Хозяин, но я вижу как напрягаются его скулы, когда он сжимает челюсти и с заметным презрением смотрит на ту, которая когда-то делила с ним постель. Быть может, это спасет ее от смерти, быть может, он проявит милосердие и простит, отпустит на все четыре стороны, как в тот раз, когда она посягнула на его игрушку. — Она должна была умереть, должна была, — словно в бреду шепчет Адель, мотая головой и заламывая пальцы от отчаяния. Пропускает мимо ушей заданный им вопрос и замолкает, резко вскидывая голову и смотря на Хозяина ошарашенным взглядом, словно неоспоримая истина наконец коснулась ее и помогла разобраться в ситуации. — Tu lui as permis de regarder dans ton âme, tu as enfreins la loi. Qu’est ce que tu as foutu Damien?* — При этих словах Рэми передергивает плечами, будто скидывая с себя неприятные обвинения, и раздосадованно морщится, но тут же возвращает себе невозмутимость, продолжая прятать их разговор за непонятным мне языком. —Je dois admettre que la chose qui m’inquete le plus c’est ta trahison. Au nom de qui ? Qui veut me renverser ?** — Et lesquels de tes souvenirs a-t-elle vu ?*** — Ты не ответила на мой вопрос. Дело не в том, что ты посмела тронуть мою собственность, а в том, что ты пошла против меня. Спрашиваю последний раз, кто стоит за этим? — улавливаю в тоне Господина нотки нетерпения, кажется, еще чуть-чуть, и он сорвется, подаст знак Леви и окутает Адель извращенной болью жестоких пыток, чтобы вытрясти из нее информацию. Испортит ее красоту, уничтожит ее гордость, сломает ее удивительную стать. — Qui que ce soit, il connaît ta faiblesse.**** — Je n'ai pas de faiblesses.***** — Теперь есть, — оба они, как по команде, поворачивают головы в нашу сторону, и я не знаю, чего мне опасаться больше: того, что речь наверняка зашла обо мне, или же раздраженно злого взгляда Хозяина, пригвоздившего меня к полу. Неосознанно сжимаюсь, комкая в кулаках подол платья и нервно сглатывая. Надо мной нависает что-то необъяснимое, что-то страшное, будто своими словами Адель прокляла меня, и тьма в глазах Рэми концентрируется, становится тяжелой, а потом выплескивается в жесткий приказ, который он бросает Леви: — Уведи ее. Выдыхаю — моя роль закончена, и, дай Бог, мне не придется смотреть на то, как Адель умирает. А в том, что она умрет, я уже не сомневаюсь, потому что Рэми не прощает предательства, интриг, обмана, потому что слишком любит власть и, боясь ее потерять, предпочтет избавиться от бывшей любовницы, каким-то образом замешанной в заговоре, чем помилует ее во имя памяти о совместно проведенных ночах. Она обречена, ей не стоило нарушать запрет и приходить в его дом, тем более не стоило разговаривать со мной, впрочем, она надеялась, что я не выживу, и Рэми никогда не узнает, о чем мы говорили. Не узнает об одной маленькой детали, указывающей на ее причастность в заговоре. Думаю об этом, послушно следуя за Леви и совершенно не обращая внимания на то, куда мы идем. Мне становится интересно знать истинную причину предательства Адель, что подтолкнуло ее на то, чтобы пойти против своего Господина, которого она любит, или любила? — всем сердцем. Быть может, толчком к этому шагу стали безответные чувства , быть может, она предпочла месть, чем бессмысленную жизнь без него, быть может, я сделала бы то же самое на ее месте. — Это твоя новая комната, — произносит Леви, вырывая меня из раздумий и открывая дверь в большую, чуть ли не в два раза больше, чем моя прежняя спальня, комнату. Вся она выполнена в коричнево-бежевых тонах, тяжелые портьеры, почти скрывающие арочные окна, ковер на полу, большая кровать с резными деревянными столбиками, гобеленовые картины и камин. Встаю как вкопанная, вглядываясь в непроницаемое лицо Леви и ни черта не понимая. — Разве мы не вернемся домой? — Нет, Господин решил остановиться здесь. Позже я привезу твои вещи, — надоедливо сухим тоном отвечает Леви и, пока я делаю первый осторожный шаг внутрь, подходит к окнам и полностью закрывает их шторами, ввергая комнату в удушливый полумрак. Я не смогу спать в такой большой и чужой комнате. Я боюсь. И, будто читая мои мысли, Леви продолжает: — Здесь безопасно, Джиллиан. Закрытый и охраняемый район. — Почему именно сейчас? — Потому что того требуют обстоятельства. — Потому что если они смогли подобраться ко мне, то смогут и к Господину, — дополняю я, устало опускаясь на кровать и утыкаясь взглядом в пол. Становится дико не по себе, и я интуитивно чувствую близость необратимых перемен, которые надвигаются не только на меня, но и на Хозяина, все же решившего принять меры предосторожности. Помнится, он с безразличием говорил о своей смерти, тем удивительнее его внезапное решение переехать и лишить себя привычной тишины старого дома. Надеюсь, когда все утихнет, мы вернемся обратно, и я смогу посетить беседку. Стоит только дождаться тепла, осталось немного, несколько дней, недель, еще чуть-чуть. Кажется, я произношу это вслух, потому что Леви бросает на меня хмурый взгляд и тут же покидает комнату, позволяя мне насладиться тишиной и приятными мыслями о будущем, которое обязательно будет лучше, чем настоящее, ведь я почти смирилась и научилась жить по законам этого мира. Забыла о свободе, потеряла себя, свыклась с мыслью о том, что принадлежу Господину, в котором, на удивление, уже не вижу монстра. Наверное, потому, что он позволил увидеть другие грани своей души, позволил подойти ближе и рассмотреть тщательно скрываемую под маской холодного равнодушия человечность. И единственное, чего я сейчас боюсь, так это того, что его человечность — результат моей фантазии и наивности, взросший на почти хорошем отношении и благодарности за помощь. Не знаю, как долго так сижу, как долго перемалываю нахлынувшие размышления, но прихожу в себя лишь когда Леви, даже не постучавшись, заходит в спальню и ставит на пол две сумки с моими немногочисленными вещами. Молча киваю, порываясь подойти к ним и заняться хоть чем-то, но тут же оседаю обратно, когда в проеме дверей появляется Рэми и одним лишь властным жестом приказывает Леви выйти. Руки начинают дрожать по мере того, как он молча приближается и останавливается в паре шагов от кровати, вынуждая меня задержать дыхание и со страхом заглянуть в его лицо. Оно почти непроницаемое, мне сложно прочесть его эмоции, и в наступившей тишине я ощущаю себя совершенно потерянной, пока в черных глазах не начинает пылать что-то наподобие ярости. Не огненной, нет, скорее чужой и холодной, будто бы я и есть причина всех его проблем, и он готов убить меня прямо здесь, чтобы навсегда избавиться от головной боли. — Господин, — только и произношу я, приглушенно вскрикивая, когда он стремительно пересекает расстояние между нами и, грубо обхватив мой подбородок ладонью, склоняется к моим губам в угрожающем шепоте: — Et que dois-je faire avec ma petite faiblesse, Jillian?****** — Его пальцы еще сильнее сжимают нижнюю челюсть, и я морщусь от боли, полностью растворяясь в его тьме, сдавившей мое трепещущее от страха сердце. Не знаю, что стало причиной его тихой ярости, но интуитивно чувствую, что в этом замешана Адель, что именно ее слова возродили в нем такие эмоции. Значит, речь действительно шла обо мне. Он смотрит на меня с колючим безразличием, слегка склоняя голову вбок, и усиливает хватку, вынуждая меня обхватить его запястье руками в попытке освободиться от плена. Напрасно, потому что я слишком слаба по сравнению с его силой. Нелепо дергаю ногами, упираясь в пол и запрокидывая голову назад, мне кажется, что стоит ему проявить хоть одно усилие, как моя челюсть треснет, и, будто понимая это, Рэми небрежно отталкивает от себя и выпрямляется, окидывая меня, такую жалкую и напуганную, ледяным взором. — Leur prouver qu'ils se trompent.

***

Эта ночь мучает меня бессонницей, тяжелыми мыслями и пугающими образами. Я вижу то Адель, истекающую кровью, то Господина, горящего в пламени, то себя, один на один с вампирами. Многие из них мне знакомы — это члены Совета и люди с самого первого приема, других же я никогда не встречала, либо предпочла не запомнить их лица, чтобы не загружать память. Они наполняют мой шаткий сон тревогой и страхом, а потом с размаху бросают в реальность, где я оказываюсь в полном одиночестве, в абсолютной темноте, только и разбавляемой слабым светом фонарей, проникающим сквозь портьеры. К утру совершенно выматываюсь и больше не стараюсь уснуть, решив разобраться с вещами и взяться наконец за себя — слишком бледное и измотанное отражение встречает меня в зеркале. Вот только не успеваю, потому что Леви, как всегда невозмутимо правильный, приказывает спуститься вниз, в кабинет Хозяина, который ожидает меня с раннего утра. Интересно, насколько раннего? Если сейчас только шесть. По-видимому, кому-то тоже не спится. Почему-то у самой двери в его кабинет ощущаю смутную тревогу и не тороплюсь войти, делая парочку глубоких вдохов и пытаясь унять накатывающее волнение. Бросаю вопросительный взгляд на Леви, ища в его лице ответы, но наталкиваюсь лишь на раздражающую бесстрастность, которую хочется стереть одним точным ударом. Он вообще умеет выражать эмоции? Чувствует хоть что-то, кроме своей маниакальной преданности Хозяину? — Доброе утро, Господин, — как можно более покорным тоном произношу я, когда все же решаюсь зайти и нахожу его стоящим у окна. Высокий и статный, он заставляет меня более внимательно всмотреться в его фигуру: расправленные широкие плечи, горделивая осанка, расслабленная поза. В воздухе ощущается терпкий аромат свежесваренного кофе, и я неосознанно повожу носом, наслаждаясь его запахом. И, пока Рэми молча продолжает стоять у окна, то и дело отпивая кофе, успеваю рассмотреть комнату с утонченно классической мебелью из красного дерева. Особенно меня привлекает шахматный столик с искусно вырезанными полированными фигурами на нем. Одни тепло-бежевого цвета, другие темно-красного, они стоят напротив друг друга и готовятся к бою, следует только отдать приказ и первый ход будет сделан. Война начнется. — Ты так думаешь? — Что? — Утро... что оно доброе, — наконец, он поворачивается и встает в пол-оборота, пряча одну руку в карман брюк, а второй продолжая удерживать чашку. Несколько томительных секунд смотрит на меня, поражая своим свежим и элегантным видом: зачесанные назад волосы, гладко-выбритый подбородок, идеальный костюм, состоящий из белой рубашки и серой, металлического оттенка жилетки, подчеркивающей тонкую, на фоне плеч, талию. Становится неловко от его пронзительного взгляда, и я тут же краснею, начиная нервничать и чувствуя какой-то подвох в его фразе. Может, для кого-то оно и доброе, но только не для меня... Переминаюсь с носка на пятку, пока он рассматривает меня, а потом, едва заметно тряхнув головой, подходит к столу и с четким звоном ставит на него чашку. Все его неторопливые движения еще больше пугают, складывается ощущение, что он намеренно тянет, откладывает что-то важное на одну, вторую, третью секунду, пока я не нарушаю тишину, так некстати прочищая горло. — Знаешь, Джил, я много думал насчет тебя, наверное, ты заметила, что в последнее время я практически не уделял тебе внимания. Вернее, вообще не уделял, полностью погрузившись в игры с Адель. Он говорит это таким тоном, словно перед ним сидит милая собачонка, которую он не выгуливал черт знает сколько времени. Она все равно ничего не ответит, не обвинит и не возразит, лишь помахает хвостом и посмотрит на него до жути преданными глазами в ожидании того, что сейчас он накинет на нее поводок и они по обычаю пойдут гулять. У Рэми нет поводка в руках, а я не собачонка, но его слова воспринимаю как некое извинение, отгоняя прочь голос интуиции, шепчущей, что впереди меня ждет что-то страшное, что-то уродливое, что-то чужое. — И этому есть объяснение: мне надоело с тобой нянчиться. Я уже говорил тебе, что ты ходячая проблема. Признаться, их у меня хватает, поэтому я решил избавиться хоть от одной, — При этих словах забываю вдохнуть и ошеломленно застываю, даже не смея пошевелиться. Ноги оплетает вязкий туман холода, и комната сжимается до размеров моего сердца, которое так безжалостно топчет Хозяин. Оно обливается кровью, но продолжает сопротивляться, гулким эхом отдаваясь в ушах и вынуждая меня отмереть. Растерянно моргаю, не совсем понимая, к чему он ведет и каким образом хочет от меня избавиться, и прикусываю губу, чтобы он не заметил, как она начинает подрагивать от нервного напряжения и страха. Мое учащенное дыхание мешает сосредоточиться, и я уже с трудом концентрируюсь на Рэми, который совершенно спокойно усаживается за стол и сцепляет пальцы под подбородком, с какой-то снисходительной иронией наблюдая за тем, как я пытаюсь взять себя в руки. Получается до ужаса плохо, и я опускаю голову, отказываясь верить в действительность. Это шутка, наверное. — Думаю, наилучшим вариантом будет продать тебя Юджину, по крайней мере, мне не придется тратить время и подыскивать нового Хозяина. — Я что-то не так сделала? — произношу это унизительно затравленным голосом, наконец в полной мере осознавая, что это происходит со мной, что это вовсе не шутка, и Рэми действительно хочет от меня избавиться. Нет-нет-нет, не хочу в это верить, не сейчас, когда все самое страшное позади и жизнь начала, начала ведь да? — налаживаться. Господи, я обещаю привыкнуть к этому дому, хорошо себя вести и больше ни во что не впутываться. — Не обязательно что-то сделать, ma fille, хоть ты и доставила мне массу неудобств. Просто наложницы надоедают, приедаются, потом вызывают скуку и раздражение. Давай упустим этот этап и расстанемся, эмм, скажем так, друзьями, — он прожигает меня пристальным взглядом, совершенно хладнокровно отказываясь от своей игрушки, отдавая ее другому, да еще предлагая остаться "друзьями". Я могла бы посмеяться, если бы не было так грустно, страшно, одиноко, ведь теперь я лишаюсь привычной жизни и ухожу в неизвестность, в так называемое никуда. Впрочем, мне не привыкать. Ухмыляюсь, горько, едва ли находя в себе силы сдержать слезы. Сильная, сильная, я сильная.Слышите? — Как скажете, Господин, — пожимаю плечами, покорно следуя судьбе и ожидая дальнейших приказов. Рэми же скидывает с себя ироничную маску и становится вмиг серьезным, задумчивым, отрешенным. Смотрю в его черные глаза уже более смело, не боясь ни его гнева, ни его переменчивого настроения, ни его статуса. В конце концов, теперь он мне никто, пустое место, лишь тень прошлого. — Ты можешь взять из своих вещей все, что посчитаешь нужным. Как будешь готова, сообщи Леви, он тебя отвезет. А теперь иди, Джиллиан, у меня много дел, — он поводит бровями, показывая взглядом на дверь, и, пока я растерянно мнусь на месте, совершенно не зная, куда себя деть, что делать, как быть, он откидывается на спинку кресла и вновь возвращается к уже остывшему кофе. Он пьет его без сахара, не разбавляя сливками или молоком, двойное — знаю, потому что успела выучить. Как и то, что он любит Шато Марго, костюм-тройку и чтение, а также алое постельное белье, древесные ароматы и тишину. На самом деле я знаю намного больше, вот только теперь это уже не пригодится, ведь, вполне возможно, мне придется привыкать к другому хозяину. — Я могу вас кое о чем попросить, мистер Рэми? — шепчу, намеренно называя его по фамилии, и чувствую, как моя жизнь рушится на глазах, превращаясь в руины, из которых я должна сотворить нечто новое и более прочное. Будет сложно, будет больно, но мне нужно выстоять, нельзя иначе. А самое странное, что я не чувствую обиды или злости на Господина, так просто отказавшегося от меня, скорее досаду от мысли о том, что я, жалкая и наивная дура, больше никому не нужна. — Адель. Она еще жива? — Да. — Позвольте мне увидеться с ней, — не надеюсь, что он рассмотрит мою просьбу, и даже успеваю развернуться к двери — слишком долгая пауза повисает в кабинете, — как Рэми в очередной раз удивляет, равнодушно кидая: — Как хочешь.

***

Наверное, в каждом доме Митрополя есть эти проклятые подвалы, в которых спрятаны секретные комнаты. В одной из таких я провела несколько дней, утопая в собственном безумии и терзаниях, может поэтому едва нахожу смелость вступить в каменную ловушку, где пахнет затхлостью и отчаянием, тяжелым, ядовитым отчаянием, сковывающим грудь и вызывающим тошноту. Мне жаль Адель, ведь я прекрасно представляю, через что ей придется пройти. — Советую не подходить к решетке, — говорит Леви, включая свет и указывая взглядом вглубь длинного коридора. Он тактично не следует дальше и, закрывая тяжелую дверь, оставляет нас с Адель наедине. Все же он не лишен понимания, и это, черт побери, трогает. Не вижу ее в темной комнате, потому что свет от тусклой лампочки освещает лишь решетчатые прутья и линию каменного пола, но зато слышу как гремят цепи, когда она, замечая меня, начинает подходить ближе. — Боже мой, — прижимая ладонь к губам и сдерживая крик ужаса, произношу я, когда окровавленные, будто лишенные кожи пальцы, обхватывают прутья, и Адель, изуродованная до неузнаваемости, кидает на меня голодный испепеляющий взгляд. — La petite, подойди ближе, я не кусаюсь, — лишь голос ее остался прежним, медленно певучим и игривым, она улыбается, обнажая зубы и протягивая худые руки, а потом резко дергается вперед, наверняка желая меня поймать. Тягучая кровь капает с ее запястий и наполняет помещение отвратительно сладким запахом, оставляющим приторный привкус на языке. — Боишься? — Адель клацает челюстями, а потом, замечая мой неподдельный страх, приходит в себя и жарко шепчет: — О нет-нет, Джиллиан, не надо, только не приближайся, я не хочу причинять тебе боль. Зачем ты пришла, малышка? Это он тебя послал? — убирая прилипшие к скулам волосы, спрашивает она, а я не знаю, что ответить. Что я, сколько бы меня не топтали, все равно тянусь к людям, и упрямо верю, что в них есть что-то хорошее. В Адель тоже есть, просто она запуталась, потерялась. — Господин здесь ни при чем. Я пришла... попрощаться, — с трудом произношу последнее слово и делаю глубокий вдох, пытаясь заглушить боль. Все не так, неправильно, нечестно, мы не должны прощаться при таких условиях, мы вообще не должны прощаться. Мне хочется повернуть время вспять и вновь сидеть за одним столом с Адель, красивой, утонченной, игривой. Без крови, боли и обид. — Самое время, Джиллиан, думаю, Дамьен не будет тянуть с казнью. Я хочу, чтобы ты знала — мне жаль. Жаль, что ты оказалась замешана во всем этом. Жаль, что его присутствие в твоей жизни приближает тебя к смерти. Tu n’es pas coupable au fait d’etre devenue sa faiblesse.******* — Что это значит, Адель? — Она не отвечает, лишь грустно улыбается, ввергая меня в еще большее уныние. Хочется разрыдаться в голос, потому что это конец, понимаете? Мы никогда-никогда не увидимся и не вернем утраченного времени. И на этот раз мне придется самостоятельно справляться с эмоциями — запасных вариантов нет. — Зачем ты это сделала? Со мной, с ним. — Ты знаешь, малышка, знаешь, — Адель снижает голос, будто боясь что нас кто-то услышит, и я замечаю скользнувшие по ее щекам слезы, которые она даже не пытается скрыть. В воздухе повисает оглушающая тишина, и я не знаю куда деться от пронзительного взгляда зеленых глаз, сканирующих меня. Адель пристально всматривается в мое лицо, а потом манит пальцем, предлагая подойти ближе. Разрываюсь между любопытством и вполне логичным страхом — она обескровлена, голодна и может не справиться с хищными инстинктами, и все же, несмотря на доводы разума, делаю несколько осторожных шагов навстречу. — Ты спрашиваешь зачем? Зачем? Потому что я любила его и до сих пор люблю. Maintenant c'est à ton tour. И запомни, la petite, остерегайся его отражения. — Что? — Иди, убирайся отсюда. Оставь меня, — ее доброжелательный настрой меняется за доли секунды, и вся она преображается на глазах, превращаясь в дикую кошку. Шипит, резко дергаясь вперед, и вновь клацает челюстями, пытаясь до меня дотянуться. Испуганно пячусь назад и, провожаемая безумным взглядом Адель, покидаю подвал, оставляя за спиной очередную главу своей жизни и навсегда прощаясь с этим домом. Не вижу смысла искать Леви, который наверняка ждет в машине, и, не останавливаясь, выбегаю на улицу, подставляя лицо под крупные капли весеннего дождя. От него намокает одежда и волосы превращаются в мокрые пакли, но все это ерунда по сравнению с болью, разъедающей душу. Бежать, нужно бежать отсюда, как можно дальше, чтобы выжечь из памяти все, что связано с Дамианом Рэми — моим бывшим Хозяином, которого, вполне возможно, я больше никогда не увижу.