Теряя себя

Я окунаюсь в прошлое внезапно, словно с размаху прыгая в ледяную воду и при этом забывая вынырнуть, и воздуха катастрофически не хватает как только я открываю глаза и непонимающе всматриваюсь в дорогу перед нами, заканчивающуюся высокими бетонными воротами, разделяющими внешний мир от Изоляции, вернее сказать, Колонии, где находится мой дом. Проходной пункт с шлагбаумом, несколько мужчин в военной форме и совершенное хладнокровие Господина, который даже не заглушает двигателя, наверняка надеясь проехать без задержки. Наверное, так оно и будет, учитывая его положение в этом мире. Он не смотрит на меня, не обращает никакого внимания, терпеливо ожидая, когда один из мужчин подойдет к машине и, стараясь рассмотреть салон через затонированное стекло, постучит по нему костяшками пальцев. Тихое жужжание электропривода, и салон наполняется запахом дыма, краски и ярким, по сравнению с его мрачностью, дневным светом. И, пока я задыхаюсь от предвкушения, смешанного с волнением и едкой ностальгией, солдат склоняется ниже и отточено громким голосом произносит: — Въезд без специальных пропусков запрещен, сэр. — Похвально, — Рэми с тошнотворной неторопливостью, будто специально желая помучить меня, достает карточку-пропуск и протягивает ее ожидающему мужчине, который незамедлительно сканирует ее, после чего открывает рот от изумления и смотрит на Господина неверящим взглядом. И сейчас, с вот этим вот обескураженным лицом, он напоминает мне религиозного фанатика, увидевшего своего бога воочию. Осталось только упасть на колени и заплакать от нахлынувшей эйфории. — П-простите, — он вытягивается по струнке, возвращая карточку и махая рукой остальным. Отдает им жесткий приказ пропустить и уже раболепно шепчет: — Вам нужно сопровождение, мистер Рэми? — Нет необходимости, — сухо бросает Рэми и, не дожидаясь ответа, закрывает окно, только после этого переводя на меня холодно равнодушный взгляд. Он смотрит всего несколько секунд, но за это время я успеваю прочесть его эмоции — он зол на меня и напрасно пытается скрыть это, потому что я слишком хорошо его выучила, чтобы не заметить очевидного — сейчас он должен быть не здесь, не со мной, а в Митрополе, вершащим правосудие. Тогда почему, почему, черт побери, он дарит мне шанс? И, кажется, я догадываюсь. — Я знаю, почему вы это делаете, — под мерный шум двигателя шепчу я, пристально наблюдая за тем, как медленно открываются тяжелые ворота, затем поднимается шлагбаум, и стоящие по сторонам дороги люди с армейской выправкой с интересом разглядывают нашу машину. Это должно быть приятно — быть центром вселенной. — Что делаю? — Позволяете мне увидеться с мамой. — И? — лишенным заинтересованности тоном спрашивает Господин, пересекая границу миров и прибавляя скорость. На миг вылетаю из реальности, с щемящей тоской вглядываясь в силуэты зданий вдалеке, среди которых мой дом, моя школа, мое кафе, в лабиринте которых скрыты знакомые улицы, увядшие воспоминания, прошлая жизнь. Мне почти не больно, если не считать того, что на месте сердца постепенно образуется дыра, и я не чувствую его ритма, провалившись в накатывающую, словно волны прибоя, боль. Она концентрируется в горле, превращаясь в предательские слезы, и не дает сказать ни слова, пока я не делаю глубокий вдох и затяжной выдох. Признаться, я думала, что будет не так сложно. — Джил, я жду. — Потому что чувствуете вину передо мной, — выдыхаю я, напрягаясь и пододвигаясь ближе к лобовому стеклу. Сейчас мы проедем промышленные зоны и вынырнем на улицу, ведущую к моему дому. Осталось немного. Парочка кварталов; несколько доз серости и невзрачности, облупившихся фасадов, убогих тротуаров с черными пятнами асфальта на сером, скрывающими образовавшиеся ямы; сотни неулыбчивых лиц, изможденных обреченностью взглядов — все это моя прошлая жизнь, которая теперь кажется чужой и выдуманной. — Ты не могла бы не копаться в мотивах и просто принять это с благодарностью, ma petite? — Спасибо, — на полном автомате произношу я, скидывая с себя накидку и вцепляясь в подол платья пальцами. До побелевших костяшек, до онемения. — Теперь направо, мой Господин, — не обращаю внимания на его раздраженный тон, все сильнее запутываясь в волнении и чувствуя начинающуюся нервную дрожь. Меня практически трясет, когда машина останавливается на перекрестке, следуя правилам дорожного движения и оттягивая момент встречи. И мне сложно поверить, что буквально через несколько минут я смогу увидеть маму, сложно настолько, что я прикусываю губу, желая проверить, не сон ли это — один из тех, что ярче действительности. — Здесь, — несдержанно хлопая по панели ладонью, говорю я, и Рэми притормаживает напротив моего дома, ничем не отличающегося от остальных на улице. Обыкновенная девятиэтажка с разрисованными граффити дверьми, имеющая несколько подъездов. Не жду его разрешения, просто потому, что не хватает терпения, и, найдя окна своей квартиры взглядом, выхожу из машины. Ветер бросает в лицо сырую влажность подтаявшего снега, и я вдыхаю полной грудью, пересекая дорогу и даже не смотря по сторонам. Лишь громкий и недовольный сигнал машины, под которую я едва не попадаю, вынуждает меня сконцентрироваться на дороге, а не на дверях своего дома. Водитель ее грозит пальцем и, открывая окно, выдает неприличные ругательства, но это не может остановить меня, ведь мама так близко, семь этажей, сломанный, как и всегда, лифт, ступеньки, пролеты, снова ступеньки, сбитое дыхание, предательская усталость. Мне не хватает духа преодолеть пролеты, и я, чуть не плача, хватаюсь за перила и пытаюсь отдышаться, унять свое безумное сердце, готовое вот-вот сорваться. Я чувствую это — чувствую по гулу в ушах, по трясущимся от напряжения рукам, по капелькам пота, скатывающимся вниз по спине и впитывающимся в платье на пояснице, по странно искаженной действительности, плывущей перед глазами. Но среди все этих ощущений я вижу лицо матери, которая ждет меня. Ждет ведь, да? Пролет. Ступеньки. Пролет. Ступеньки. — Мама, — тихо шепчу я, наконец достигая нужного этажа и прислоняясь лбом к двери. Тяну руку к звонку и несдержанно колочу ладонью по поверхности, и плевать, что я устраиваю шум, плевать, что еле стою на ногах, плевать, что не могу успокоить сбившееся дыхание и захлебываюсь в эмоциях, не зная, плакать мне или смеяться. Но проходят секунды, а за дверью не раздается ни шороха, и что-то тяжелое нарастает внутри, вызывая во мне смутные догадки. Нет-нет-нет, я не могла опоздать. — Джил? Джиллиан Холл? — слышится за спиной, и я резко оборачиваюсь, наталкиваясь на Элона, скорее всего из-за шума вынырнувшего из своей квартиры. Он почти не изменился, если не считать отросших волос и небольшой щетины на подбородке. Он смотрит на меня удивленно-растерянно, словно не ожидая меня здесь увидеть, вернее вообще не ожидая, по крайней мере не в этой жизни. — Здравствуй, Элон, — выдыхаю я, тревожно оглядываясь по сторонам и подходя ближе. — Ты не знаешь, где может быть моя мама? При этом вопросе он скорбно поджимает губы и окончательно выходит на площадку, вставая напротив и изучая меня с видимым интересом. От нетерпения и нервов сжимаю и разжимаю кулаки, то и дело оглядываясь на двери своей квартиры. А что если мама стоит сзади, и я просто не услышала, как она вышла? Но ничего не меняется, и я передергиваю плечами от подступившего холода, потому что разогретые нагрузкой мышцы начинают остывать, а влажное платье делает еще хуже. — Ты уехала и даже не сообщила, как ты. Миссис Холл с ума сходила. — Я не могла, не могла, — мотаю головой, для чего-то оправдываясь перед ним, и заламываю пальцы, подходя ближе и с надеждой заглядывая в его лицо. — Элон, просто скажи, где мама, прошу тебя. Умоляю, хватит меня мучить, я не выдержу больше. — От тебя так долго не было вестей, Джил, и она все ждала, спускалась вниз и стояла у входа. Я видел ее каждое утро, когда уходил на работу, и вечером, когда возвращался домой, — его голос тихий и будто извиняющийся, Элон прячет руки в карманы брюк и, переминаясь с ноги на ногу, старается не смотреть в мои глаза, словно этот разговор тяготит его, выворачивает наизнанку. — А потом Айрин... она умерла, и миссис Холл... не желала в это верить. Она закрылась в своей комнате и не отдавала ее, пока Элисон не вмешалась и не уговорила отдать тело, — он продолжает говорить, а я словно проваливаюсь в вакуум, наблюдая за его движущимися губами и ощущая, как разваливаюсь на куски, трещу по швам, превращаюсь в кровоточащую рану. — И знаешь, после того, как Айрин похоронили, она будто с катушек слетела, подходила к прохожим и обвиняла их в том, что они забрали ее девочек. Она приходила даже ко мне, угрожала, кидалась с кулаками. Она не справилась с потерей, сошла с ума от отчаяния. Мне правда жаль. Джил. — Где моя мама? — бездушным тоном перебиваю его я, мечтая, чтобы он наконец заткнулся, просто сдох вместе со своими фальшивыми сожалениями. Никому не жаль, всем абсолютно плевать. — В последний раз я видел, как ее забирали люди в белых халатах. — Куда? — Не знаю, быть может, в психиатрическую больницу, — Элон пожимает плечами, кидая виноватый взгляд в сторону и отчего-то тушуясь. Только когда я поворачиваюсь назад, понимаю, в чем дело — Рэми, стоящий за моей спиной и небрежно прислонившийся к стене плечом. В кричаще дорогом костюме и черном пальто он выглядит неуместно и своей аристократичной леностью будто потешается над убогостью этого места. Не могу не отметить, что весь его вид выражает крайнюю скуку, и кажется, что он едва не засыпает от нашего неинтересного безвкусного разговора. — Ты не одна? — Что? Да, да, это мой... мой... я не одна... — растерянно замолкаю, вообще не соображая, что говорю, потому что все мои мысли заняты обработкой информации и проблемой того, где найти маму. — Значит, мне нужно искать в больницах? Просто позвонить и узнать, это легко, мне нужен справочник. Я все сделаю, психиатрическая больница, это просто. Всего несколько минут, — шепчу я, лихорадочно скользя взглядом по стенам, Элону, Рэми, непонимающе разглядывая свои трясущиеся руки и вновь возвращаясь к Рэми, пристально наблюдающему за моей реакцией. Он скидывает с себя скучающий вид и подозрительно хмурится, когда я продолжаю шептать несуразицу и, не зная, куда себя деть, мечусь по лестничной площадке. Впиваюсь пальцами в волосы и сжимаю их так сильно, что в глазах появляются слезы. — Мне нужно позвонить, прошу вас, мой Господин, дайте мне время. Это быстро, всего несколько минут. Я найду ее. — Зайдем в квартиру, у тебя есть ключ? Джил! — уже строже говорит он, когда я, не слыша его вопроса, твержу о телефоне. Он хватает меня за плечи, с силой встряхивая и привлекая к себе внимание. Чудом вырывает из лап начинающейся истерики и кивает головой на дверь, подталкивая меня к ней. Все это время Элон стоит в стороне и распахнутыми от изумления глазами смотрит на то, как я послушно затихаю и, надежно удерживаемая за предплечье, подхожу к двери. Если отковырять кусочек бетона, возле косяка, то можно найти секрет — дубликат ключа, который я обычно прятала там. Вот только сейчас у меня с трудом получается, потому что пальцы дрожат, и я безрезультатно пытаюсь зацепить осколок, пока Хозяин не помогает мне, с легкостью вызволяя ключ из ловушки. Дверь за нами захлопывается с пронзительно громким звуком, и я словно отмираю, вновь начиная шептать о телефоне и пытаясь выскользнуть из крепкой хватки. — У нас мало времени, Господин, мне нужно найти ее. Слышите? Слышит, конечно, но не отпускает, не дает свободы, до боли впиваясь в руку и заталкивая вглубь прихожей, как можно дальше от двери, где нас может подслушать Элон. Я вижу лишь его непроницаемое лицо, угрожающий взгляд, сомкнутые в тонкую линию губы, бог мой, красивые нежные губы, которые не могут убить во мне надежду. Не могут-не могут-не могут. Молчи. — Ты не найдешь ее, ma petite. Молчи. — Потому что в Колониях нет психиатрических клиник. Таких пациентов усыпляют. Мотаю головой, отказываясь верить и постепенно проникаясь его словами. Все ложь, обман, его гнусные неуместные шутки. Я не позволю ему разрушить свои надежды. — Это неправда, неправда. Откуда вы можете знать? — Потому что этот мир создал я. Отчаянно вырываюсь из его хватки, уже не сдерживая слез и ударяя свободной рукой в его грудь. Мне хочется закричать, что все это ложь, но из горла вырывается лишь жалкое и сиплое подобие крика, которое не трогает Рэми, прижавшего меня к стене и навалившегося всем телом. Он крепко сжимает меня в объятиях, и я не могу пошевелиться, даже повернуть голову в сторону, чтобы сделать глубокий вдох и опровергнуть его слова. Господи, я так беспомощна по сравнению с его силой, оплетающей меня, что обреченно затихаю и, утыкаясь в его грудь, плачу. Горько, навзрыд, не стыдясь своих слез и не боясь показаться слабой. Лацкан его пиджака постепенно намокает, но Рэми продолжает удерживать меня, даря поддельное умиротворение и поддержку, и сейчас, в этот самый момент, я благодарна ему всем сердцем за то, что он не дает мне упасть. Благодарна сквозь ненависть к его миру, сквозь боль и отчаяние. Благодарна вопреки здравому смыслу и логике. Благодарна просто за то, что он здесь, со мной, и позволяет мне быть слабой, естественной, живой.

***

В моей комнате ничего не изменилось, совсем, разве только ее хозяйка, внешне оставшаяся прежней, но внутри будто переродившаяся, постаревшая на несколько лет и испытавшая слишком много всего, чтобы можно было унести. Я не унесла, половину эмоций оставив Господину, а вторую запрятав глубоко в сердце, которое на удивление выдержало. Оно до сих пор трепещет в груди, заставляя меня дышать, думать, бороться, в то время как я предпочла бы сдаться, закрыть глаза и перестать существовать, зачеркнув будущее и оставшись в настоящем. В настоящем, где я нахожусь в своем доме, в своей комнате, в своей постели, вот только это все равно ничего не дает, потому что здесь поселилась мертвая пустота. Она почти оглушает, давит на барабанные перепонки и доставляет физический дискомфорт, от которого я пытаюсь спрятаться под одеялом, сжавшись в неприметный маленький комочек и сложив ладони между коленей. Тепло одеяла не помогает, не избавляет от неприятного холода и не успокаивает, потому что наряду с пустотой в квартире властвует гнетущее одиночество, и осознание этого ранит больнее, чем самые изощренные в мире пытки. Ведь я осталась одна-одна-одна. У меня больше никого нет. Совершенно. И в доказательство этому горькая на вкус тишина, сдавливающая со всех сторон, ведь даже Рэми, притаившийся в одной из комнат, не издает ни звука, будто боясь нарушить мой молчаливый диалог со своей болью и давая мне время привыкнуть, смириться с потерей и отпустить. Отпущу, обязательно отпущу, вот только найду причину, из-за которой я должна двигаться дальше. И это точно не серость наступающего вечера, и не слой пыли, покрывший мою прошлую жизнь, и не ставший вдруг чужим дом. Что-то другое, пугающее и непостоянное, близкое и одновременно далекое, сильное, противоречивое, временами ломающее, но проявляющее какую-то странную извращенную заботу. Господин — я буду цепляться за него, пока не окрепну и не научусь дышать. Глубоко вздыхаю, наконец скидывая с себя одеяло и вставая с кровати. Мне уже намного легче, быть может потому, что слез не осталось — они осели жжением на раздраженной коже, опухших веках, влажными пятнами на подушке. Они впитались в пиджак Хозяина, не отпускавшего меня до тех пор, пока я не смогла совладать с первой, и самой сильной, волной истерики. И, думаю, именно его сила стала той самой преградой, которая смогла ее остановить. Он не говорил ни слова, просто сжимал в стальных объятиях и терпеливо ждал, когда я перестану рыдать. И вот, перестала все же. Мои шаги почти не слышны, пока я дохожу до кухни и замираю на ее пороге, наталкиваясь на проницательно изучающий взгляд Хозяина, сидящего за столом, в пол-оборота. Его ноги вытянуты вперед, а сам он полулежит на стуле, локтем опираясь о стол и отбивая кончиками пальцев незатейливый ритм. Кажется, он стал еще бледнее, и на фоне черной одежды выглядит болезненно изможденным, словно только вчера победив неизлечимую болезнь. И, наверное, этому есть объяснение — голод, что просвечивает в его взгляде, когда я обнажаю шею, откидывая мешающие волосы назад, за плечо. — Простите, здесь не убрано, — смущенно шепчу я, замечая стоящую на столе чашку с присохшими к ее дну чаинками. Скорее всего, мама попросту не успела ее вымыть, исчезнув в адской пасти жестокого мира, ведь она щепетильно относилась к чистоте дома и наверняка ей было бы стыдно за этот маленький беспорядок. Чувствую небольшую неловкость перед Рэми, пока убираю чашку и, подойдя к мойке, включаю воду и пытаюсь отмыть ее. Почему-то мне кажется, что его присутствие здесь совершенно неуместно, будто бы мой скромный дом может оскорбить его, замарать, вызвать брезгливость и презрение, ведь наши миры абсолютно разные и по идее не должны были пересечься, но, как назло, пересеклись. На границе жизни и смерти. Он не произносит ни слова, продолжая сидеть все в той же небрежной позе и, знаю, наблюдает за мной, а я наконец справляюсь с чашкой и, опираясь обеими руками о мойку, опускаю голову и закрываю глаза. Хочется хоть как-то разбавить наступившую тишину, хочется вылить свои мысли и поделиться переживаниями, пусть даже если они его мало волнуют. — Иногда мне кажется, что я живу чужой жизнью. Что стоит сказать заключительную речь, как опустится занавес и слетят маски. Отлично сыгранная роль останется за плечами, и под громкие овации я вернусь в свою жизнь. — И какой ты ее видишь? Улыбаюсь, грустно, ощущая щемящую тоску от осознания того, что как бы я не мечтала, сколько бы не отрицала, я живу, живу, черт побери, именно своей жизнью. — Не знаю, — пожимаю плечами, отлипая от мойки, и, избегая смотреть в его глаза, сажусь за стол, напротив него. В поле зрения попадают его изящно тонкие пальцы, отбивающие гипнотизирующий ритм по столешнице, и я не нахожу ничего лучше, чем зависнуть на них и продолжить свои жалкие откровения: — Я вижу ее стабильной, хочу быть уверенной в том, что новый день не принесет боли больше, чем принес предыдущий. Я вообще не хочу чувствовать боли, быть как можно дальше от нее, как можно дальше от разочарования и потерь. Я представляю, как живу в маленькой, но уютной квартирке, наполненной яркими красками и лишенной ядовитой пустоты, что поселилась здесь. Оглянитесь вокруг, мой Господин, этот дом умер, умер вместе с мамой, Айрин, мною, — прикусываю губу, обводя взглядом маленькую кухню, и сцепляю руки перед собой, чтобы сконцентрироваться на них. Только на них. Не на всколыхнувшейся в груди боли, не на слезах, вновь вставших в горле, не на жалости к себе, постепенно наполняющей душу. — Я могла бы выучиться в колледже, на воспитателя или учителя, к примеру, а в свободное от учебы время подрабатывать в том же кафе. Я могла бы познакомиться со стоящим парнем, выйти за него замуж и родить детей. Я могла бы умереть счастливой, познав настоящую любовь и оставив после себя приятные воспоминания. Я могла бы прожить эту жизнь лучше, чем Джиллиан Холл, — на последней фразе я тихонько всхлипываю, но тут же беру себя в руки, вытирая скользнувшие по щекам слезы тыльной стороной ладони. Почему-то мне становится крайне стыдно и, чтобы скрыть свою слабость, я вновь вскакиваю с места и, подходя к окну, резко меняю тему: — Эта квартира, она останется за мной? — и дело не в том, что я думаю о наследстве, нет, а в том, что она, такая мертвая и пустая, не нужна мне больше. — Нет. Покинув Колонию, ты фактически перестала существовать. У тебя нет юридических прав. Эта квартира отчуждается в пользу государства, — совершенно сухо, словно сидя в зале суда, говорит Рэми, а я понимающе улыбаюсь, обнимая себя за плечи и вглядываясь в дом напротив. Интересно, знают ли люди, догадываются ли вообще, в каком мире они живут и сколько чужих жизней проживают? — А если вы подарите мне свободу? Разве я не смогу вернуться сюда? Его молчание красноречивее всех слов, и я горько ухмыляюсь, вспоминая Мадлен. Она до сих пор надеется вернуться. — Мадлен верит, что, отработав контракт, вернется домой. — Я не могу заставить ее НЕ верить, это ее право. — Радует одно, что у нас, несмотря на абсолютную безнадежность, есть хоть какое-то право, — не замечаю, просто не обращаю внимания на слезы, продолжающие скапливаться на линии подбородка, а затем капающие на грудь. Все эмоции перемешались в немыслимую палитру, и я уже не знаю, что является причиной этих слез: потеря ли близких, на могиле которых я никогда не смогу побывать, только потому, что в Изоляции нет кладбищ, а покойников принято кремировать, либо же понимание того, что я никогда не вернусь, да и возвращаться мне уже некуда. А может, осознание того, что теперь у меня есть только Хозяин и весь мой мир сосредоточился именно в нем. Поворачиваю голову в его сторону, разглядывая строгий профиль, и прихожу совершенно к безумной идее. — Мой Господин, — медленно подхожу к нему, опускаясь перед ним на колени и заставляя посмотреть на себя. Кладу озябшие ладони на его ноги и шепчу лихорадочно жарко, то и дело глотая слезы и срываясь на рваные всхлипы: — Вы ведь можете, вы уже делали это, заберите их. Я не хочу чувствовать, не хочу помнить, — мотаю головой, сжимая губы и на миг замолкая. Моя просьба унизительная и жалкая, и весь мой вид не может вызвать ничего кроме как раздражения и злости, но я продолжаю шептать, надеясь на его человечность и понимание. Потому что однажды он не дал мне сгореть. — Я прошу вас, умоляю, заберите их, я не могу больше, я не справлюсь, не смогу, не смогу. Господи, что я делаю? — Иди ко мне, ma petite, — Рэми обхватывает мои запястья, помогая подняться, и усаживает на свои колени, зарываясь пальцами одной руки в мои волосы. Он ласкающе поглаживает меня, пока я кладу голову на его плечо и утыкаюсь носом в район его шеи. Не могу не признать, что в его объятиях ощущаю непонятный покой и умиротворение, будто бы и не я всего несколько часов назад билась в истерике, будто бы и не я прошла через очередную потерю. Быть может, всему виной его тихий шепот, проникающий в разум, быть может, нежные пальцы, продолжающие ласкать, быть может, та самая сила, которой он оплетает своих жертв, чтобы они перестали сопротивляться. Но так или иначе я прекращаю всхлипывать и уже внимательнее прислушиваюсь к монотонному шепоту, который переносит меня в другое измерение, где нет разъедающей боли, лишь ее слабые отголоски; нет жгучей безнадежности и горьких мыслей, есть лишь его близость и возрождающаяся вера в то, что я смогу вернуться в свою жизнь. Благодарно улыбаюсь, проваливаясь в невесомость, и, выпрямившись, откидываю волосы на одно плечо. Он выглядит изможденным, а впереди нас ждет дорога домой. Приспускаю рукав платья, оголяя плечо и шею, и склоняю голову вбок, доверчиво подставляя себя под прохладные губы. Они оставляют на линии ключицы влажные поцелуи, обманывая лаской, а потом заменяются на острые клыки, которые впиваются в мышцы и заставляют меня обронить сдавленный стон. — Хочу домой...