Лунный вор

После бессонной ночи слабеет тело, Милым становится и не своим, — ничьим. В медленных жилах еще занывают стрелы — И улыбаешься людям, как серафим. После бессонной ночи слабеют руки И глубоко равнодушен и враг и друг. Целая радуга — в каждом случайном звуке, И на морозе Флоренцией пахнет вдруг. Нежно светлеют губы, и тень золоче Возле запавших глаз. Это ночь зажгла Этот светлейший лик, — и от темной ночи Только одно темнеет у нас — глаза.

В душные августовские ночи Байсяня охватывает меланхолия. Она отдает изысканной горчинкой чайных листьев, изящно выливается из чайничка памяти в тонкие чашечки сожалений. Вечность – слишком пугающее слово даже для демона. Байсянь знает, как приглушить её горький вкус. Приземистый столик стоит за расписной ширмой. На ней танцуют длинноногие цапли, хлопают крыльями, стараясь вырваться из колдовского плена. Он склоняется над листом рисовой бумаги. Кисть скользит легко, оставляя тонкие росчерки. Бянь довольно жмурится, дуя осторожно на непросохшую бумагу. Все приготовления завершены, осталось отправить приглашение. Он уже и не упомнит, сколько раз, мучаясь смутной печалью, писал эти послания, лишенные условностей этикета. Никаких витиеватых выражений, никаких стихов, прячущих в себе скрытый смысл. Слова, выпархивающие на бумагу из-под его пальцев, чисты и прозрачны, как дождевая вода. "Сегодня ночь чаепития. Приходи и раздели со мной чашку чая". Он сворачивает листок в трубочку, поднося к курильнице, источающей тонкий аромат лимона и роз. Лист съеживается, корчась в агонии на алых углях. Байсянь улыбается уголками причудливо изогнутых губ, дует на серый пепел, опадающий на пол хлопьями, и поднимает взгляд на распустившуюся в беззвездном небе лимонным цветком луну. Как ему так живется, в хрупкой тишине дворца? Бянь вздыхает: по его меркам это слишком скучная жизнь, лишенная остроты. Байсянь усаживается на вышитых подушках, овеваемый ночным ветерком, на веранде чайного домика, спрятанного нефритовой цикадой в зелени сада, и ждет, поглядывая на лукавую луну. На Байсяне ханьфу лазуревого цвета, расшитое черными бабочками. От плавных движений их крылышки, изукрашенные тончайшими серебряными нитями, трепещут. Длинные волосы цвета воронова крыла небрежно сколоты нефритовой заколкой. Бусины, нанизанные на длинные золотые нити, тихо постукивают друг о друга. Байсянь любовным движением смахивает пыль с фарфоровых чашек – край одной из них чуть сколот, но этот изъян только подчеркивает совершенство линий. Байсянь проводит указательным пальцем с розовым длинным ногтем, на котором выписан золотым иероглиф chou, по острому краю, а затем подносит его к губам, пытаясь ощутить призрачный вкус губ того, кто касался тонкого нагретого чаем фарфора. Медленно закипает вода на огне. Байсянь сосредоточенно отмеряет чайные листья. Белые кисти выглядывают из широких рукавов. Луна настороженно следит за ним желтым кошачьим глазом. Его окутывает мягкий пар, особый запах мокрого теплого дерева и горьковатый – чайного листа. Байсянь тонкой струйкой льет воду, и аромат плывет над головой, оседает едва уловимым ароматом на коже, заставляет облизывать пересохшие губы.

***

Он пробирается сквозь сад. Воздух напоен запахом земли и роз, подернутых ночной росой. Их цветы оставляют на сливочном шелке серебристые влажные росчерки. Край ханьфу цепляется за шипы: кажется, розы пытаются задержать его. Он перешагивает через сломанную ветку и спешит к чайному домику. Бамбуковые занавески наполняют ночь приглушенным перестуком. Он старается ступать бесшумно, как в былые времена. Лунный свет, падающий на выбеленные доски, меркнет, заслоненный его фигурой. – Ты похож на прелестную девушку в этой одежде. Байсянь вздрагивает, слыша знакомый тягучий голос, а затем фыркает укоризненно: – Чжунжэнь… Высокий юноша в ханьфу сливочного цвета, расшитом жемчужными нитками, склоняется в церемониальном приветствии так низко, что белые пряди касаются пола. – Ты знаешь, что чайная церемония призвана очистить мысли и принести умиротворение? Зачем бесполезно тратить драгоценный напиток, если он только разбередит старые раны? – он щурит желтые кошачьи глаза. – Возможно, в этот раз у нас будет просто чаепитие, – тихонько фыркает Байсянь и лукаво улыбается, опустив голову. Угольные ресницы трепещут, пряча серый пепел зрачков.

***

Чжунжэню нравится спокойная жизнь в Лунном дворце, нравится греться в лучах божественного величия. Чанъэ, лунная богиня, пожалела его, юного воришку. Когда-то он скитался по земле, примеряя сотни чужих обличий. Когда-то его верной спутницей была ночь, которая окутывала поджарое тело плотным плащом, помогала бесшумно забрать то, что ему никогда не принадлежало. Когда-то он слишком заигрался и вознамерился украсть луну. Его ожидала мучительная смерть, но богиня решила иначе. "Пусть станет мне слугой. Он отважен, умен, забавен и не лишен приятности, а мне так одиноко в лунных чертогах". И теперь он весь на виду. Любой может, задрав голову, увидеть, как они играют долгие партии в вэйци, как в тени коричного дерева гуйхуа растирают снадобье бессмертия, прогуливаются по саду, вдыхая аромат дивных цветов. Чжунжэнь улыбнулся сдержанно: нет, не все можно увидеть. У луны есть и обратная сторона, где по ночам они собирают лунный свет в снопы, и любят друг друга до изнеможения, не замечая, что ломкие соломинки путаются в волосах. А после обессиленно молчат, засыпая прямо в призрачных стогах. Ему нравится эта жизнь. Потому, как только приближается душный август, Чжунжэнь с тревогой посматривает на низкий столик в комнате, гадая, придет ли письмо, выведенное изнеженной рукой. Послание, как тайный укор, возникает под вечер, скрепленное веточкой мелких садовых роз нежного чайного цвета. Он пытается убедить себя, что в этот раз точно – все перегорело внутри, осыпалось пеплом цвета глаз лукавого демона, и оттого никуда идти не следует. Намного проще и правильней остаться в прохладе дворцовых стен. Но отчего тогда как только появляется белый сверток, пахнущий лимоном и розами, он уже знает, что примет приглашение? Отчего зудящее беспокойство гложет его изнутри все сильней, чем ближе сумерки, и Чжунжэнь в очередной раз сдается, удаляясь в свои покои, чтобы выбрать подобающее моменту ханьфу?

***

В Лунном дворце Чжунжэнь может пить любой чай, какой только пожелает: и терпкий красный, дарующий успокоение, и наводящий на раздумья зеленый, и вселяющий игривость и легкомысленность желтый, и ведущий к вечности драгоценный белый, но только тут, в чайном домике, спрятанном в одном из садов Бейдзина, вкус чая дарует изысканное томление, предвкушение падения в пропасть. Напиток темнеет. Упругий бутон раскрывается в чашке, отдавая всего себя. Как угадать, как надолго его хватит, пока он, истощенный неистовым жаром воды, не станет бесполезным? Изысканный вкус чая перекатывается на языке. Чжунжэнь осушает чашечку, складывая церемониально руки, чтобы попросить добавки. Байсянь выразительно смотрит на Чжунжэня, выполняя его молчаливую просьбу: чуть выгнута бровь, чуть изогнуты губы, чуть опущены ресницы. Тишина окутывает их. Они сидят рядом так близко, что касаются широкими рукавами шэньи. Темно-синий сумрак, наполненный трепещущими крыльями бабочек, накрывает сливочную желтизну, усыпанную жемчужными слезами. Их взгляд прикован к лунному диску, подернутому нежной дымкой. Фонарь покачивается на ветру. Вороватые тени спешат отвоевать место в углах. Силуэт Байсяня ложится на пол тонким изломанным росчерком туши на бумаге. Вокруг них разливается чернильная тишина. В такие моменты лучше молчать, но Байсянь не может не спросить снова: – Чжунжэнь, – шепчет он. – Зачем тебе эта скучная жизнь? Зачем ты не остался тут, со мной? Чжунжэнь виновато вздыхает: – Что толку вспоминать о былом, Байсянь? Столько лун сменилось на небосводе… Чашка летит на пол, брызжет острыми осколками. – Как же я тебя ненавижу, – шепчет Байсянь, прикрывая глаза. Чжунжэнь притягивает Байсяня к себе, гладя по плечам – пальцы скользят по шелку, срываясь вниз. Байсянь сидит неподвижно, не пытаясь отстраниться. В этот момент он больше напоминает изысканную куклу. Белоснежное лицо искусно вырезано из слоновой кости и тонко раскрашено, волосы уложены в изящную прическу. Миниатюрные руки выглядят совсем как настоящие – на них виден каждый ноготок. Выпусти из рук – разобьется вдребезги. Чжунжэнь не хочет отпускать. Хотя бы не в эту ночь. Он обхватывает тонкие запястья, ощущая пальцами такую прохладную кожу. Шелестит шелк ханьфу. Лунный свет растекается по чайному домику. Чжунжэнь путается в шелках, тонет в густой синеве. Байсянь запрокидывает голову и раскрывает крепко зажмуренные глаза – островок ледяного спокойствия посреди бури. Мир вокруг идет трещинами, как упавшая фарфоровая чашка. Кожу обжигает холод тяжелых застежек на поясе. Судорожный вдох нарушает тишину, и она снова смыкается над их головами. Байсянь перетекает на подушки ленивым движением, заводя руку за голову, вытягивает острую шпильку. Водопад волос бежит вниз по спине. Чжунжэню невозможно думать о чем-то другом, кроме теплой кожи, погребенной под слоями шелка, которую хочется попробовать на вкус. Ткань сдается под напором жадных пальцев. Байсянь выгибается, выдыхая жарко просто в ухо: – Ты чертов лунный вор. Чжунжэнь ухмыляется: – Я не забираю чужое под покровом ночи, я тут потому, что мы оба этого хотим. Он оглаживает нежную поверхность бедра, прижимаясь ближе, ощущая под собой разгоряченное хрупкое тело. Прижимается виском к виску, утыкаясь подбородком в теплую ямку на ключице. Байсянь подается вперед, постанывая протяжно. Напряжение внутри достигает предела. Под его руками трепещет нагое тело. Чжунжэнь рывком поднимает его, прижимаясь сзади, осыпая вдоль позвонков поцелуями, ведет руками по горячей коже живота, трогает напряженные соски, гладит собственнически повсюду. Байсянь кусает губы, пытаясь не стонать слишком громко – Чжунжэнь не может понять, чего больше в его стоне – горечи или наслаждения. Но внутри него самого плещется сожаление об утраченном давным-давно. Он целует Байсяня в шею – горячую под тяжелыми холодными волосами, и разворачивает лицом к себе. Лицо у Бяня нежное, с тонкими чертами, но в глазах притаилась стылая зима. Чжунжэнь ощущает, как холод пробирает его насквозь, а затем его бросает в жар: Байсянь откидывается на спину, падая в шелка, переливающиеся в свете луны всеми оттенками синевы, широко разводит бедра, опуская тонкие пальцы на напряженную плоть, и смотрит выжидающе из-под ресниц, будто проверяет, на сколько Чжунжэню хватит сил терпеть сладкую пытку. Их вскрики заставляют розы в саду покраснеть. Чжунжэнь крепко держит Байсяня за бедра, снова и снова приподнимая и опуская их. Жар заливает их, заставляя ощущать себя единым целым. Белые пряди мешаются с темными, границы стираются. Байсянь цепляется пальцами за его плечи, со стоном изливаясь. Жар уходит, уступая место холоду.

***

Байсяня клонит в сон. Его веки тяжелеют, а разум туманится. Свернувшаяся внутри черная змея меланхолии отступает: сейчас, рядом с Чжунжэнем, он просто может быть. Не играть в игры и загадки, не лукавить, не притворяться. Это невероятная свобода быть самим собой наполняет его изнутри. Теплый воздух, напоенный ароматом чая, клубится вокруг их обнаженных тел. Покачиваются в танце цапли на ширме, покачиваются заснувшие розы в саду, покачиваются бамбуковые занавески. Все чувства обострены до предела. Байсянь поднимает взгляд, встречаясь со взглядом Чжунжэня. В глубине его серых глаз таится невысказанный вопрос, но Чжунжэнь не хочет отвечать и молча целует Байсяня, делая глубокий вдох. Бянь отвечает неспешно, ощущая боль от мимолетности момента, утекающего, как чай из разбитой чашки. Он мог бы остановить время, но это было бы неправильно. Байсянь закрывает глаза, сосредотачиваясь на тепле полных губ Чжунжэня, на его вкусе, на жасминовом запахе его золотистой кожи, на тяжести стройного тела. Их поцелуй длится, и длится, и длится… Байсянь кладет голову Чжунжэню на грудь. Наглая луна потеряла свой цвет, но все равно настырно лезет внутрь, напоминая, что рассвет уже совсем рядом и скоро Чжунжэнь опять станет ничьим. – Что если в следующий раз ты не примешь мое приглашение? – Байсянь с трудом произносит эти слова. Чжунжэнь улыбается. Его губы дрожат то ли от озвученной лжи, то ли от возмущения услышанным: – Я вернусь, потому что ты умеешь заваривать самый лучший чай. Байсянь нарочито лениво потягивается, отворачиваясь. Его подернутые морозной дымкой глаза темнеют. Чайный бутон лежит бесполезным грузом на дне хрупкой чашки, раскинув лепестки.