Solutions

И как ни хотел бы этого СынРи, мир вокруг в одночасье не ломается на части. На удивление, люди не бегают в панике, спасаясь непонятно от чего, экономика не рушится, континенты на том месте, где и были веками. Его личные проблемы, хоть и повлекшие за собой необратимые изменения не только видимые, но и ощутимые одним лишь Ри, не повлияли ни на кого вокруг, кроме него. Жизнь продолжала кипеть, темп, возможно, даже увеличился, и всем было абсолютно плевать - насколько много видишь, когда собственные плечи не выдерживают груз проблем? Для огромного мира не изменилось ничего, в конце концов, и не должно было. Утро понедельника встречает СынРи тяжёлой, будто чугунной головой, болящей от недосыпа, и отвратительно серым небом и мелким дождём, очевидно, продолжительностью в следующие сутки. Удивительно, как всё поменялось со вчерашнего дня. Почти все окна в квартире открыты нараспашку, так что по комнатам гуляет промозглый сквозняк, колышущий лёгкие шторы на кухне и разбросавший по полу спальни кипу документов парня, часть которых благополучно улетела в зал, и, возможно, дальше на улицу. По коже от него бегут мурашки, и Ри просто не понимает, как не проснулся ночью от холода, к которому обычно очень чувствителен. У парня закоченели пальцы и кончик носа, который неприятно зудит явно к простуде, ему хочется залезть обратно под какое-никакое, но одеяло, совершенно безответственно провалятся в кровати до конца дня и в первый раз в жизни пожалеть себя и попенять на неумение чувствовать эмоции других людей. Но, разумеется, нет. Глаза открываются с огромным трудом, и, сюрприз, тоже болят и слезятся, так что СынРи не сразу может встать на ноги, не уверенный, что пройдёт хоть шаг и не грохнется на пол, сломав шею. Он чувствует себя как выпотрошенное чучело, по привычке поддерживающее пародию на жизнедеятельность, когда еле плетётся на кухню дабы заварить себе остатки кофе. Он снова сидит на том же стуле и пьёт почти безвкусный напиток из чашки-близнеца той, что разбила вчера Дами. Кожа покрывается мелкими мурашками и Ри поджимает покрасневшие от холода пальцы на ногах, тем не менее даже не пытаясь закрыть окно хотя бы здесь. СынРи вдыхает полной грудью воздух, и не чувствует ничего - будто бы все чувства остались во вчерашнем дне, окончательно вымытые из уголков квартиры холодной влажностью. Парень смотрит на небоскрёб напротив, который, конечно же, никуда не делся, но теперь, на удивленнее, совсем ничем СынРи не интересен, серый и безликий, как и тысячи таких же небоскрёбов в Городе. Это даже по-странному интересно и почти требует внимания, но настолько бредово, что Ри просто отворачивается от окна, вспоминая, что через двадцать минут нужно быть на месте, а дорога занимает сорок. СынРи чувствует себя паршиво, чувствует себя обманутым совершенно идиотски, потому что ждал хотя бы одного точно, и ожидания его не оправдались. Вроде, и как-то правильно даже, Ри сам хотел этого, но и неприятно до ужаса, потому что он думал, что хотя бы в чём-то - в ком-то - может быть уверен. Но, конечно же, нет. В целом, действительно почти ничего не меняется, разве что чашек в сервизе теперь меньше, да и вещи, пахнущие корицей и кардамоном, почти полностью исчезли. Мир не стоит на месте, не останавливается из-за чьей-то полунадуманной драмы, и это, почему-то, как-то даже обидно - СынРи, определённо, ждал от всего этого трагизма в стиле Шекспира. Но, наверно, и к этому он сможет когда-нибудь привыкнуть. *** Чувство разочарования не покидает его и спустя время, потому что, как ни удивительно, работа не может перетянуть на себя внимание и отвлечь от всей этой глупой неопределённости. Причина в твоей голове, СынРи, говорит он себе, когда снимает пиджак и почти падает в офисное кресло, Так что перестань быть таким придурком, сентиментальный мудак. Разумеется, кабинет всё такой же душный, даже в такой день, и так же сильно напоминает СынРи аквариум. Неудивительно - всегда казавшаяся ему уютной комната теперь будто кошмарный сон, и не понятно, почему так. Тут нечем дышать даже с открытыми окнами, он задыхается здесь, хотя раньше даже летом с закрытыми сидел, потому что здание старое и холодное. Теперь же в кабинете нет никакой свежести, никакой прохлады, только запах книг и литров чая, выпитых директором за многие годы нахождения здесь. Капли дождя вяло стекают по стеклу, оставляя за собой кривоватые дорожки, некоторые, гонимые ветром, попадают на документы и счета, разбросанные по всему столу. СынРи смотрит на расползающиеся чернила бестолково, не понимая, что вообще со всем этим делать. Потому что так несправедливо, что хоть на стену лезь. Потому что не меняется ничего вкруг и от этого хочется кричать, разрывая глотку и срывая голос до хрипа, потому что по лану. Это, на самом деле, походит на саморазрушение. СынРи чувствует себя обиженным маленьким мальчиком, потому что, кажется, с ним больше ничего не происходит. Будто все эти дни, наполненные непониманием, страхом, удивлением, принятием - да бог ещё знает чем, все эти дни прошли, не оставив за собой ничего. Океан эмоций улёгся, сведённый на нет подступающей болезнью, и СынРи чувствует, что его снова затягивает в пучину ежедневной рутины, из которой выстраиваются недели, месяцы, годы его жизни. И вроде хочется выкарабкаться всеми силами, всё существо Ри отторгает эту серость, но. Но разве не этого он хотел? - У нас новая партия книг, - СонУн, педантичный, но занудный до крайности товаровед, требовательно смотрит на СынРи из-под очков в тонкой оправе, - А людей на расфасовку нет. Что прикажете делать? Ри дёргается, сбрасывая с себя наваждение. Ходит СонУн всегда настолько тихо, будто не отрывает стоп от земли вовсе, не удивительно, что парень его не услышал, но всё равно неприятно. Голос, высокий и немного шепелявый, пропитанный недовольством, плохо скрываемым за рабочим безразличием, будто ножом прорезает тишину кабинета СынРи. И в его сознание, до этого будто в вакууме находящиеся, волной врываются звуки. Стук капель дождя, гомон работников на первом этаже, гул улицы и собственное тяжёлое, хриплое дыхание. Телефон, оповещающий о входящих сообщениях, наконец-то «допрыгивает» до края стола и ухает вниз экраном на ковровое покрытие, так и не переставая вибрировать, но до него дела нет никому. У Ри в голове от всего этого вдруг полнейшая каша и непонятное месиво из букв и цифр на месте отчёта перед глазами. Он даже не обращает внимания на довольно явное пренебрежение работника, который, вообще-то, на несколько лет младше, он и просьбу-то разобрать толком не может. Голоса внешнего мира почему-то настолько дезориентируют СынРи, что он несколько мгновений пытается придти в себя, хотя это не особо удается. Потому Ли на секунду поднимает воспалённые глаза на нетерпеливо постукивающего по полу носком ботинка парнишку глаза и изображает бездарное подобие дежурной улыбки, так же неприкрыто отмахиваясь: - Найди МинСу, он отвечает за рабочую силу, - на это Сон только хмыкает едва ли уважительно и стремительно выходит из кабинета походкой, не лишённой гордости, которая в принципе не должна быть присуща человеку его ранга. СынРи, всё ещё оглушённый не-тишиной, отстранённо наблюдает за тощими ногами, которые свободно облегают светло-коричневые брюки, за чуть запылёнными ботинками на толстой подошве и пружинящими шагами, каждый из которых преисполнен негодованием по поводу его некомпетентности, как директора. Он думает, что вообще-то СонУн прав - сегодня он на редкость непродуктивен, да даже и не пытается что-то изменить. СынРи снова смотрит на документы и снова видит только размытые очертания, непонятно, то ли от воды, то ли от его собственной невозможности сосредоточится хотя бы минимально. Это злит, но как-то совсем пассивно, будто бы и не важно. Хотя СынРи, конечно, смотрит в этот документ, на самом деле не видит в этом особого смысла, но делает - просто потому, что это, вроде как, принято для таких, как он. Оповещение о новом входящем сообщении звучит, неожиданно, как знак покончить со всем этим обязательным для директора книжного магазина дерьмом. «Абонентская плата за тариф будет списана 05.08.2017, - гласит сухой текст от оператора, почти дублирующий несколько предыдущих, - Для списания требуется 3061.00 вон». СынРи глупо смотрит в телефон и испытывает нечто, недостаточно сильное для того, чтобы считаться обидой, но сильно напоминающее разочарование. Он читает сообщение несколько раз, игнорируя даже длинную трещину, прорезавшую экран, и просто поверить не может, что это всё. Вроде так глупо, так обыденно, и этим же так несправедливо. Голова вдруг начинает болеть раза в три сильнее, в носу свербит со страшной силой и чихать хочется. Ри глядит на постепенно потухающий экран и думает над тем, чтобы плюнуть на всё это и уйти домой, эффектно хлопнув дверью - и плевать, что она автоматически затормозит в сантиметрах от косяка и закроется бесшумно, в конце концов, директор он тут или кто? И вдруг этот порыв захватывает его с головой, заставляя думать только о «побеге». Мыслью этой парень загорается настолько сильно, что забывает даже о вечной духоте и удушливой серости вокруг, о тупой сентиментальности и ожидании непонятно чего. Собственно, он не видит ничего, что могло бы удержать его здесь прямо сейчас. Муки совести и невыполненного долга лишь совсем незаметно терзают его, но подумай о чём-то подобном хоть неделю назад, Ри бы никогда не решился. Не желая испытывать судьбу, СынРи, не утруждая себя закрытием окон, почти инстинктивно запихивает бумаги со стола в портфель. Парень практически выбегает из кабинета, кланяясь секретарше и ещё раз СонУну, явно желающему его выловить и высказать о том, с какой конкретной скоростью не должны передвигаться по помещению конкретные директора конкретных книжных магазинов. К чёрту всё, в конце концов, на работу СынРи нанимал явно не дошкольников, сами смогут как-то справиться без него. Он так спешит, что буквально слетает с лестницы, на ходу прощается с персоналом и игнорирует телефон, заходящийся оповещениями. Он забыл пиджак в кабинете, но сейчас возвращение даже на несколько шагов кажется совершенно возможным - выдрессированная в самом себе многими годами привычка удивительной силы не позволит больше и шагу ступить за пределы офиса, он уверен. СынРи почти дурно от того, что мир вокруг, такой привычный, знакомый по каждому шагу, необратимо трескается, рассыпаясь. Он видит перед собой только полупрозрачную дверь с эмблемой магазина и почти ощущает свежий воздух, стремясь как можно скорее покинуть душное помещение. Ри, надеясь сбежать от гнетущего и непонятного чувства, нервно дёргает позолоченную ручку на себя и не обращает внимания даже на то, что кто-то явно собирается входить. И это, разумеется, играет с ним злую шутку. - Чёрт! - СынРи резко выдыхает морщится досадливо, еле преодолевая порыв пощупать пальцами вспыхнувший болью подбородок, и отходит чуть назад и влево от мужчины, в которого врезался, - Прошу прощения, - скомкано и едва слышно бросает он, так и не поднимая глаз. Ри чувствует, как постепенно намокают плечи и спина, но не стремиться как-либо укрыться от дождя, поэтому делает решительный шаг из-под декоративного решетчатого козырька навстречу полностью открытому серому небу. Ну, или почти делает. - Да что вам надо? - недовольно повышает он голос, когда снова оказывается на крыльце магазина, и уже решительно смотрит на неизвестного, стремясь выместить на нём всю лавину своих перепутанных чувств, но осекается: - Я, вроде бы… Ты?! И вот опять мир схлопывается почти до вакуума, оставляя где-то далеко непонятный клубок мыслей, сохранив только невозможную духоту. - Не ожидал встретить тебя так скоро, - ДжиЁн, которого здесь вообще быть не должно, улыбается немного скованно, будто бы и не обращает внимания на грубость. Оценив ошалелый вид Ри, он бегло оглядывает младшего на предмет внешних повреждений, и, не найдя ни одного, сжимает пальцы на руке парня, бестолково пялящегося на него в ответ, сильнее, - Рассчитывал навестить на рабочем месте, но, видимо… - улыбка Квона становится ещё более неловкой, и Ри начинает подозревать что-то неладное, когда тот откашливается, - Ты же ещё не обедал, правда? Он поднимает руку с зажатым в ней бумажным пакетом. СынРи, несколько мгновений разглядывающий дорогие часы, съехавшие вниз по тонкому запястью, тёмную рубашку и плотной ткани и шею, покрытую мурашками от холода, не сразу смотрит на свёрток. Зато, когда понимает, что за эмблема на пакете, переводит недоумённый взгляд на блондина, всё ещё не до конца веря, что это не какой-то глупый розыгрыш. - Ты купил для меня кексиков? - парень недоверчиво глядит на рисованный улыбающийся пончик с розовой глазурью, машинально ослабляя галстук, потому что дышать тут, сантиметров в сорока от лица Квона, совсем не легче. СынРи хочет спросить, какого черта старший тут вообще делает, отступить на шаг назад, но уверен, что хён не отпустит его, потому стоит на месте, пялясь на бумажный пакет и вдыхая постепенно доходящий до его заложенного носа запах свежей выпечки, смешанный с одеколоном ДжиЁна. Стоит признать, не самое худшее сочетание. - Для нас, вообще-то, - деликатно поправляет блондин, на лицо которого снова возвращается улыбка, - Я помню, что ты не очень любишь сладкое, но от выпечки никогда не отказывался, так что… Это, на самом деле, одна из лучших пекарен в городе, - ДжиЁн несколько секунд молчит, явно надеясь на реакцию младшего, однако тот не собирается давать ему такую возможность, так что парень продолжает несколько менее уверенно, заглядывая в глаза Ри: - Не хочешь пообедать со мной? СынРи смотрит на него, такого будто бы заинтересованного в ответе, и пытается найти во всём этом подвох, потому что, серьёзно - они не в дораме, чтобы всё так гладко складывалось. Однако найти даже малейший признак лжи не удаётся, зато ДжиЁн с каждым мгновением становится всё более растерянным. Дышать от этого всего становится чуточку легче, будто невидимые путы на горле разжимаются, и Ри, на самом деле, не видит особого повода для отказа. *** Они сидят в гостиной СынРи, на диване, заваленном подушками со всей квартиры, и приканчивают запасы еды, купленной ДжиЁном. Кроме кексов тот, озабоченный питанием Ри уверенный в том, что тот сам ничего не купит, приобрёл кучу китайской еды явно не из дешёвого ресторанчика на углу, несколько пачек чая и кофе, молоко и блок сигарет. На самом деле, Квон, беспокоясь, хотел скупить чуть ли не половину магазина, однако остановил себя, решив, что за такую гиперопеку СынРи ему точно благодарен не будет. И правильно сделал - тот чуть ли не отказался от молока, чая и лапши, тем не менее, против сигарет и кофе ожидаемо ничего не имея. Телевизор включен, но звук такой тихий, что больше похож на бормотание. Которое, разумеется, ничуть не мешает абсолютной тишине, царящей в комнате, прерываемой только звуком разрываемых упаковок. Ри не может сказать, что тишина абсолютно неуютная, скорее просто… обычная. Такая, которая бывает, когда разговор в компании прерывается на некоторое время. Вроде никто особо и не взаимодействует, но и до игнорирования далеко. Тишина эта, кажется, устраивает их обоих. СынРи сопротивлялся тому, чтобы Квон закрыл окна, но тот, конечно, не послушал и сделал по-своему. Однако теперь, сидя в «гнезде» из подушек и отстранённо наблюдая за сменяющимися на экране картинками, он вдруг понимает, что не задыхается больше. Удивительно. В голове абсолютная пустота, Ри чувствует себя спокойно и сыто. Парню, впервые за этот день, не кажется, что жизнь вот-вот прожуёт и выплюнет его, как отработанный материал, изживший себя. Он даже не смотрит на ДжиЁна, который тихо доедает свою порцию, и думает только о том, что в последние дни вёл себя как капризный ребёнок, мотающий нервы не только окружающим, но и самому себе. И хоть тогда действия казались правильными и даже необходимыми, то сейчас… Сейчас СынРи признаёт, что это было просто глупо. Начиная от пьянки с перевесом в нервный срыв и заканчивая абсолютно бестолковым днём, проведённым буквально на одной только кухне - глупо почти до абсурдности. Однако понимание этого почему-то не заставляет его чувствовать себя ничтожным и бесполезным, пытаться «нагнать упущенное» и стать ещё лучше в собственно придуманной гонке. СынРи уверен, что не будет думать об этом больше ни секунды - и действительно, почти моментально забывает. Решив, что игнорировать как-то глупо, он всё-таки смотрит на ДжиЁна, который уже закончил с едой и теперь собирает всевозможные обёртки. Взгляд невольно опускается на тонкие руки, запомнившиеся ещё со школы, но ставшие более жилистыми, а потом поднимается к профилю, всё ещё утончённому, но теперь не кажущемуся таким моложавым. Лицо ДжиЁна сейчас даже какое-то непривычно и почти неуловимо мужественное, что ли. СынРи почти не узнаёт его. Он не знает, как описать это, но выглядит старший одновременно и так же, как годы назад, и совершенно по-иному. И это вдруг настолько неправильно, настолько оскорбительно, что почти не по-настоящему. Ри видит, что в ДжиЁне до сих пор остались старые привычки. Он не понимает, как не замечал их раньше - мимолётно поджимать губы, тереть переносицу при волнении, быстро сжимать и разжимать пальцы. Вроде, и незначительно совсем, но почему-то так незабываемо ещё с юности, что становится почти больно. Это как издевательство на фоне общего облика нового ДжиЁна. СынРи смотрит на ДжиЁна будто свежим взглядом, одновременно видит в нём и того вечно побитого мальчишку в ужасных свитерах, и молодого уверенного мужчину в дорогущих шмотках и часах за месячную его зарплату. СынРи не знает, кого сейчас хочет видеть больше. - Ты чертовски сильно изменился, - говорит он, сам того не ожидая, через некоторое время, когда ДжиЁн возвращается из кухни и мимолётно встряхивает влажными руками в воздухе, рассеивая вокруг веер мелких брызг. Слова просто вырываются из его рта, Ри не в состоянии удержать их, но не ощущает себя неловко - это то, что он действительно думает, - Почему за столько времени самый длинный наш разговор уложился в пятнадцать минут? - Потому что ты не хотел бы большего, - Квон выглядит обескураженным вопросом, но улыбается, садясь на диван ближе к СынРи, так, что тот касается кончиками пальцев на ногах его бёдер, - Не думаю, что так уж сильно изменился. Но, - он несколько секунд медлит, прежде чем продолжить, и позволяет себе расслабить напряженные плечи, - Не думаю, что поменялся так уж сильно. Не хочешь лучше поговорить о том, как сбежал сегодня с работы? И это, вообще-то, как запрещённый приём, потому что СынРи моментально становится нечем дышать и его тело будто замерзает. - Да о чём ты!.. Господи, - Ри с нажимом проводит рукой по лицу, смеется нервно и совсем не весело. Сейчас, когда старший заговорил об этом, к нему снова возвращается эта апатия и безнадёжность, от этого сильно не по себе. Парень принимает сидячее положение и смотрит в лицо ДжиЁна, на котором не дрогнул ни один мускул, - Мне просто стало плохо, хорошо? И я решил, что лучше будет отсидеться дома, вот и… - Именно, - ДжиЁн кивает серьёзно и больше не улыбается, с неприкрытым беспокойством разглядывая то краснеющего, то бледнеющего Ри, который подбирает к себе ноги и весь напрягается, ежесекундно ёрзая на подушках. Очевидно, что ему неприятна эта тема разговора, младший выглядит будто выброшенная на берег рыба, не чувствуя себя в безопасности, но Квону нужно знать правду, - Я знаю тебя. Ты никогда бы не поступился своей ответственностью из-за того, что просто «плохо». Не думай, что я забыл, что вчера произошло, в конце концов. Поэтому, - он еле слышно вздыхает и поднимает взгляд на младшего, - Не делай вид, что всё в порядке. - А ты не говори, что мне делать, - СынРи хмурится и поджимает губы, пытаясь дышать ровно, - Не думаю, что это должно тебя заботить. - Наверно, не должно, - ДжиЁн кивает несколько раз самому себе и коротко улыбается, пожимая плечами, будто бы в этом нет ничего особенного, - Но это же ты. Как я могу не? - Потому что мы не виделись кучу лет и расстались, - сухо проговаривает СынРи, сжимая зубы и чувствуя, как от былого спокойствия исчезают последние крупицы, - Не самым приятным образом. Не вижу причин тебе… Быть таким. - И тоже верно, - снова соглашается старший, в голосе которого сквозит непонятное чувство, которое пугает Ри до чёртиков, - Но, как видишь, просто не могу смотреть спокойно на то, как ты страдаешь. Я хочу помочь тебе, просто скажи, как. И это именно тот тон, именно тот, которым Квон всегда разговаривал с СынРи много лет назад. Немного беспокойства, немного напористости и такое количество тепла, что Ри чувствует, как у него против воли краснеют уши. Он на это заявление молчит, не найдя, что сказать, только отворачивается от старшего, с досадой понимая, что противостоять этому тону не может - очередная волна чувства вины поднимается изнутри, сковывая его действия и заставляя держать рот на замке. - Думаю, это не тот разговор, который стоит продолжать, - говорит через некоторое время ДжиЁн, и в голосе его звучит недовольство сложившейся ситуацией, как бы Квон ни старался его скрыть. Парень, судя по звукам, поднимается с дивана, и, чуть помедлив, продолжает: - Но, если тебе захочется преодолеть лимит в пятнадцать минут… Он не договаривает, тихо выходя из комнаты, но СынРи и так знает, что под этим подразумевается, хотя и не хочет признавать этого. Дверь квартиры захлопывается почти бесшумно, но СынРи всё равно дёргается, как от удара. Он невидяще пялится в экран телевизора и просто не может поверить в свою реакцию на то, что только что услышал. СынРи совершенно не уверен в мотивах ДжиЁна, да и в своих собственных, и теперь, когда прозвучало то, что прозвучало, совершенно не знает, что делать. Вообще-то, в голову приходит сразу же один из вариантов, но на это решиться весьма не просто. Парень обхватывает себя за плечи и зябко ёжится от понимания того, что произошло, качает головой и пытается отыскать взглядом затерявшийся в подушках телефон. «Мы встречались с твоим братом в школе», - пишет он Дами, почти панически радуясь тому, что не удалил номер, полностью уверенный в том, что девушка вряд ли обрадуется такому. И, немного погодя: «И то, что сейчас между нами, выглядит дерьмово. Я не знаю, что делать» СынРи отключает телефон, не дожидаясь ответа, и закидывает его куда-то под диван, откуда потом, наверняка, будет очень сложно достать. Он снова откидывается на подушки и снова смотрит на телевизор, пытаясь отогнать от себя гнетущие мысли и сосредоточится на типично сюжете очередного то ли боевика, то ли триллера, но сам не замечет, как, сморенный температурой, начинает засыпать. На следующий день СынРи просыпается абсолютно не способный говорить и двигаться, с разрываемой от боли головой и пониманием того, что дышать наглухо заложенным носом почти невозможно.