Уйдёшь до первых поездов

Примечания: На основе цитаты: "— У него есть к тебе чувства! — У него есть только два чувства: похмелье и изжога." 6:45, и Сехун уже на станции. Здесь пусто и никого нет. Накрапывает дождь, боязливо тревожа асфальт мелкими каплями, и Сехун поправляет капюшон толстовки, шагая к кассе. - Один билет до Сеула на ближайшее время, пожалуйста, - говорит он, протягивая деньги в полукруглое окошко. Получает свой билет, идёт к перрону. Воздух холодный и густой, застревает в груди, заставляя ёжиться от холода. Поезд приезжает в 7:10, и Сехун быстро поднимается по ступеням в вагон. Здесь тоже холодно, как и снаружи, разве что сухо, но запах приближающейся зимы пропитал всё: кожаные сиденья, пыльные окна, покачивающиеся поручни. В вагоне пока никого, Сехун занимает место у окна. Солнечный свет слабо пробивается сквозь облака, остывает на радужке глаз. В наушники начинает литься негромкая музыка, разбавляя тишину, и Сехун закрывает глаза. Через минут пятнадцать поезд наконец трогается с места, и дождевые капли дрожат на оконных стеклах, медленно стекают вниз. На их место приходят новые, разбиваясь о прозрачную поверхность. Хочется крепко уснуть, но в движущемся поезде это вряд ли возможно, и Сехун просто сидит с закрытыми глазами. Мысли в голове шелестят книжными страницами, переворачиваются, спутываются, Сехун блуждает в своих воспоминаниях, в своих чувствах, беспомощно цепляется сознанием за то, что уже было. Первая встреча. Первый поцелуй на чердаке. Бесстыдный шепот в обнаженные иcкусанные ключицы. "Уйдешь до первых поездов". Сехун слышит это каждый раз, стоит ему пересечь порог дома Чанёля. Слышит с таким постоянством, что уже не хватает ни мужества, ни сил ослушаться. Каждый раз, ночуя у Чанёля, Сехун просыпается ещё до рассвета, и в 6:45 он уже у билетных касс. Всё повторяется, Сехуна узнают кассиры железнодорожных вокзалов и контролёры в поездах. Пять месяцев, пять грёбаных месяцев, и Сехун уже не понимает, зачем ему это. За себя обидно, больно, и, сжав губы, Сехун сдавливает холодными ладонями колени. Уверяет себя, что больше в Йонджу ни ногой, никаких больше станций, вокзалов и касс с их хмурыми, сонными кассирами и билетами, пачкающими пальцы краской так, что потом оттираешь её в ванной по полчаса каждый раз. Никакого больше Чанеля. Воспоминания в голове испуганными птицами, чьи большие чёрные крылья поблёскивают от усиливающегося за окнами дождя, и Сехун чувствует, как влажнеют ладони и от жара покалывает бледное, словно подёрнутое туманом лицо. Сехун уверяет себя, что встречаться с Чанёлем ему больше не нужно, это бесполезно, и не приносит ничего, кроме нелепых иллюзий и ледяной опустошенности по утрам. Ничего, кроме этого... если не считать обжигающего, ослепляющего наслаждения от их близости по ночам. Если не считать ощущения чего-то родного, когда просто разговариваешь с ним за столом на кухне. Дом Чанёля стоит у самой станции, на продуваемом всеми ветрами пустыре. На захламлённом чердаке летом жарко, а зимой, наверное, очень холодно, но сейчас Сехун не хочет об этом думать, он очень надеется, что не узнает этого. Не узнает, насколько холодно у Чанёля дома зимними ночами, когда ветер яростно насвистывает в щели между оконными рамами. Не узнает, насколько приятно будет укрываться от зимы в больших тёплых ладонях. Сехун медленно открывает глаза и наблюдает за проплывающим за окном пейзажем. Горные вершины сливаются с низким небом, смешиваясь серостью, зеленый лесной бархат укрывает заледеневшую осеннюю землю. Сехун не чувствует движения времени, ему кажется, что окружающее поезд пространство просто плывёт по кругу, как старая карусель в заброшенном парке аттракционов. Достаёт телефон и смотрит на время. Ехать чуть больше часа, и Сехун снова закрывает глаза. Трек в плеере стихает, на его смену приходит другой, но для Сехуна ничего не меняется. Тот же поезд, та же железная дорога, те же мысли в голове. В телефоне те же sms, на которые Сехун никогда не отвечает, которые никогда не удаляет. "Сехун, приезжай". "Приезжай, мне скучно". "Ты приедешь?". "Приезжай, я курицы закажу". "Тебя долго нет, ты едешь?". 80 сообщений, на которые Чанёль ни разу не получал ответа, и столько же попыток Сехуна бросить всё это к чертям собачьим. Сехун пытался. Он хотел, но, видимо, недостаточно сильно. Увидеть Чанёля хотелось сильнее. Желание увидеть Чанёля всегда было сильнее любых других желаний, которые хоть раз возникали в голове Сехуна за последние пять месяцев. Сходить на свидание вслепую или с друзьями в клуб, подработать лишний день после учёбы... Зачем? Зачем, когда на дисплее телефона высвечивается уведомление о только что пришедшем sms с просьбой приехать. 80 причин для Сехуна думать, что он кому-то нужен. 80 причин для Чанёля думать, что его не бросят. 80 звеньев в цепи, которая могла бы называться дружбой, но не срослось; отношениями, но не срослось. За это время у Сехуна срослось разве что с trip-hop'ом в плеере и полным отрицанием жизни где-то за пределами мира Чанёля. За это время у Чанёля крепче срослось с курением и полным отсутствием вдохновения. «Уйдёшь до первых поездов». И хоть бы раз Сехун не послушался, но нет, просыпается в 6:30, быстро одевается, споласкивает лицо холодной водой в ванной и уходит, не удосужившись попить кофе, попрощаться. В это время Чанёль уже не спит, лежит, вжавшись лицом в ещё теплую подушку, на которой спал Сехун, прислушиваясь к звукам извне. Сердце гулко бьётся в пружины старого матраца. Сехун сейчас уйдёт, Чанёль слышит, как открывается дверь. Пара секунд на то, чтобы позвать Сехуна обратно, проходит слишком быстро, и Чанёль тихо стонет под стихающие шаги на крыльце. «Я не хочу уходить, я хочу остаться с тобой», - это, пожалуй, единственное, что хочет услышать Чанёль, но Сехун этого не говорит. Наверное, не хочет, наверное, ему и так неплохо. Наверное, его в Сеуле ждёт кое-что получше, кое-кто получше. Наверное… Чанёль переворачивается на бок и смотрит в стену. Комната погружена в мягкий утренний сумрак, прохладно, и Чанёль укрывается одеялом практически с головой. Снаружи остаются только глаза. На подушке лежит одинокий чёрный волос, и Чанёль поднимает его дрожащими пальцами, долго рассматривает, даже слишком. Один волос на ощупь жёсткий, совсем не такой, как копна густых волос, которые так приятно гладить и накручивать на палец. Которые так приятно сжимать в кулаке, ерошить на затылке, чувствовать на губах, целуя влажный от пота висок. Такое у Чанёля впервые, такое с Чанёлем впервые. Ни разу ещё Чанёль такого не чувствовал. Никогда ещё так по-глупому человека не отпускал, изо всех сил желая оставить его возле себя, вот здесь. - Идиот, – шепчет Чанёль самому себе, с трудом высвобождаясь из уютного плена кровати. Почти 8 утра и пора собираться. После беглого взгляда в рабочий ежедневник Чанёль освежает в памяти сегодняшний адрес и своего сегодняшнего собеседника. Завтра и следующие три дня Чанёль будет занят редакцией интервью и подготовкой его к публикации. Закинув в себя чашку растворимого кофе и горячий тост, Чанёль выбегает из дома с зажатым под мышкой макбуком. Дорога до станции занимает меньше пяти минут, и, приближаясь к кассам, Чанёль невольно задумывается, в какой из них Сехун покупал билет сегодня. Сехун сейчас едет до Сеула, Чанёлю нужно в Пусан, на другой конец света, но заходя в вагон, Чанёль надеется, что Сехун когда-то ездил в нём, пытается уловить что-то с трудом осязаемое, двигаясь вглубь вагона, касаясь поручней. В 9:25 Сехун благополучно прибывает в Сеул. Здесь, как всегда, холоднее, чем в Йонджу, и Сехун кутается в свою лёгкую толстовку в надежде согреться. Холодный воздух царапает шею вниз по позвонкам, и Сехун сцеживает тёплый пар сквозь крепко сжатые зубы. От мыслей об уютной постели Чанёля одно раздражение, что током по обнаженным нервам, и Сехун буквально рявкает водителю адрес, громко хлопнув дверью. Он плюет на ремень безопасности, на слова водителя о том, что нынешняя молодёжь совсем обнаглела. На лекции в университете, на которые он сегодня снова не попадёт, Сехун плюёт уже давно. Всё, чего хочется сейчас - горячего душа и забыться сном хотя бы до полудня. Сидя в вагоне, Чанёль ругает себя за то, что не уточнил, в силе ли встреча. Вдруг всё накрылось, и сейчас Чанёль пиздёхает в Пусан просто так. Весёленько. Но, с другой стороны, дома делать нечего, а в Пусане море и вкусная кухня. Интересно, Сехуну нравится в Пусане? Был ли он там? Может, на летних каникулах? Может, ещё в детстве? Помнят ли его плечи бронзу лёгкого пусанского загара? Помнит ли кожа ласковый морской бриз? Чанёль достаёт из кармана джинсов телефон и задумчиво поглаживает дисплей, пока, наконец, не решает разблокировать сенсорный экран. В папке сообщений 80 sms в одной цепочке. На часах 10 утра, и Сехун, скорее всего, спит. Иголка курсора нетерпеливо мигает перед глазами, раздражает, подгоняет. "Тебе нравится Пусан? Я сейчас туда еду, вот мне и стало любопытно". Набрав сообщение и перечитав его, Чанёль удаляет всё и убирает телефон обратно в карман. От этой поездки Чанёль ничего особенного не ждёт. Раньше ему было интересно путешествовать, теперь уже не очень. Он слишком привык мотаться по городам, и ему уже опостылел привкус дорожной пыли на губах. Интервью тоже пройдёт как обычно - его радушно встретят, проводят в гостиную, на столе будет стоять ожидающая его чашка чая или кофе. Иногда хозяева наливают ему что покрепче, но чаще уже под конец визита. Как обычно, дома будет убрано, дети, если есть, будут причёсаны и умыты, а на собаке будет лучший ошейник. И это раздражает Чанёля, пожалуй, больше всего остального. Он всегда стремится описать людей такими, какие они есть, а они вылизывают себя перед ним, очищают, дезинфицируют. Бесит, но, конечно, Чанёль этого не показывает, ему не за это платят. Ему платят за чужие ответы, переданные блокноту на хранение, словно в банковскую ячейку. И Чанёль пишет, положив блокнот на колени, поднимает глаза на собеседника, сжимает ручку, раздумывая над тем, о чём бы ещё спросить. Чаще всего вокруг носятся дети, и это ужасно отвлекает. “А у вас есть дети?” - временами слышит Чанёль. Иногда он отвечает “нет”, но чаще всего врёт, сам не понимая, зачем. Чанёлю говорят, что дети - это прекрасно, пока растущий в этом доме спиногрыз старательно изрисовывает низ его светлых вельветовых брюк цветными мелками. Ещё и поэтому Чанёль предпочитает навещать пожилых и одиноких людей. Они сидят себе в кресле, вокруг них никакой возни и суеты, и чаще всего они сами рвутся всё тебе рассказать. Тогда интервью проходит на “ура”, без сучка, без задоринки. Истории состарившихся в одиночестве людей, конечно, грустные, но Чанёль в последнее время грустит часто, так что это не проблема. Чанёль просыпается так же резко, как и заснул. Может, пятнадцать минут назад это было, может, полчаса, он не знает. Время в поездах всегда теряет свою значимость, вот и сейчас Чанёлю нравится просто отсчитывать в голове стук тяжелых колес о рельсы, не думая о том, сколько еще ехать. Наушники благополучно забыты дома на письменном столе, но Чанёля это не расстраивает. Сехун в дороге всегда в наушниках, он снимает их только в прихожей, иногда забывая нажать на паузу перед тем, как убрать в карман. Тогда Чанёль улавливает еле слышную музыку среди ночи, когда Сехун уже спит, она звучит редкими каплями дождя по подоконнику и теряется в грохоте проносящихся за окном бессонных торговых вагонов. Засыпает Чанёль часто только под утро, закрывает сухие словно от песка глаза и обнимает Сехуна под одеялом. Как Чанёль и думал, в Пусане всё проходит по заезженному до дыр сценарию. Его просят приехать ещё раз, а он удаляет все контакты, как только садится в такси. Он никогда не сохраняет номера людей, к которым когда-то приезжал, он зачёркивает их адреса и рвёт их истории сразу после публикации. Ему незачем всё это сохранять, лишняя информация. Чанёль никогда ни к кому не приезжает дважды, дабы не сеять внутри себя чувство привязанности. Он настолько боится привязаться к кому-то, он бежит от этого всю свою жизнь. Бежал… и теперь его с силой толкает в совершенно противоположную сторону. Тянет за руки, держит и царапает лодыжки, грубо говорит Чанёлю о том, что дальше так нельзя. Но Чанёль не хочет об этом слышать, он не хочет снова постигать ту боль, когда тебя бросают, забывают о тебе, словно тебя и не было никогда. Всю жизнь Чанёля кто-то покидал: дедушка, друзья, родители, а о своих прошлых отношениях Чанёль и думать не хочет. Если поразмыслить, у него их никогда и не было, таких, чтоб по-настоящему. Прогуливаясь недалеко от линии пляжа, Чанёль наблюдает за людьми, за тающим фундаментом песочных замков у самой кромки воды. И каждая счастливая семья, попадающаяся Чанёлю на глаза, как очередной удар под дых. И уже не верится, что с ним могло быть так же. Своих родителей Чанёль не помнит, и если лицо матери иногда ещё маячит в тревожных снах, то отца Чанёль не может вспомнить, как бы ни старался. Раньше Чанёль не понимал, как его могли бросить, сейчас он этого тоже не понимает, он так и рос в непонимании, что же он сделал не так. Что вообще заставило родителей его оставить? Разве этому может быть причина? Они ведь просто ушли, когда ему было пять, двадцать лет прошло, а с тех пор только редеющие с каждым годом подарки на день рождения и на Рождество. На свой десятый день рождения Чанёль от них вообще ничего не получил. Он помнит, как спрашивал деда, а тот просто молчал. Лучше бы сказал внуку, что они умерли в какой-нибудь аварии, чем вот так молчать. Лучше бы они и вправду умерли… Когда Чанёль об этом думает, ему становится по-неправильному легче. Зато не нужно надеяться на случайную встречу с ними, где-нибудь, когда-нибудь… Чанёль садится на песок, долго смотрит на молчаливое море. “Я так паршиво себя чувствую, а тебя нет рядом” Снова стерев набранное, Чанёль закрывает глаза, и на ткани джинсов темнеют пятна падающих с ресниц слёз. Да, лучше ни к кому не привязываться, думает Чанёль, у которого в телефонной книге никого, кроме редактора, коллег по работе и Сехуна.