Свет в конце тоннеля

      Альфред лениво потягивал уже давно остывший ирландский капучино, купленный в кофейном автомате в двух метрах от него. За окном абсолютно так же лениво и максимально неторопливо, будто желая продлить сладостный момент полета, падали пушистые хлопья снега. Сегодня Рождество. Рождество, а он, провожая туманным, уставшим взглядом снующих в отблесках уличных гирлянд людей, мечтал, чтобы его смена поскорее закончилась. Сегодня Рождество. Рождество, а он празднует его один.       Нет. Конечно, это не глупая мелодрама, где он, бедный-сирый-убогий, потерял кого-то, а потому сейчас, упиваясь работой днями и ночами, лишь сидит здесь, в самом порой трагичном, приемном отделении. Сидит и наблюдает за рушащимися людскими судьбами, слезами, страданиями… Нет.       Все гораздо проще, прозаичней, трагичней… Это случилось три дня назад. Этот чертов день, перевернувший всё, абсолютно всё с ног на голову, порушивший все планы, все мечты.       Все началось до банального просто. С простых улыбок, подмигиваний, тихих перешептываний. Кажется, прошло лишь мгновение, и вот они — мчатся на огромной скорости! Ветер в лицо, свист в ушах, мелькающие мимо картинки… И только сейчас, пожалуй, он осознал, какой же все это было ошибкой. Огромной ошибкой! Азарт, адреналин, вой колес! Последний поворот их трассы, и вот все его мечты разбиты, как хрустальный ангел, свалившийся с самой вершины пушистой ели.       Штативы под капельницы, спинальные щиты, инвалидные коляски… все летит в разные стороны. Крики женщин, плач детей, завывания врачей… хохот слетевших со своих «коней» и потерявших все свои орудия Гилберта и Альфреда, начальник хирургического отделения Байльшмидт-младший, стоящий прямо над их головами. Многие тогда полегли, ох, многие. Ну как многие. Альфред с Гилбертом и полегли. Полегли вместе со своими премиями, придавленные несколькими внеочередными дежурствами.       Вот так и накрылись все планы Джонса о поездке к братьям в соседний штат на Рождество. А потому, сидел он теперь на пару с Гилбертом, будь этот черт не ладен, глотал кофе галлонами и ждал, когда же наконец пройдут эти несчастные шесть часов, оставшиеся до конца сегодняшнего дежурства, молясь, что под конец не привезут какого-нибудь беднягу с оторванными фейерверком пальцами или дамочку, мастерски шинковавшую морковь, плавно переходящую в пальцы, для праздничной индейки или еще десять миллиардов случаев, которые могли приключится с каждым человеком, желавшим, чтобы его оперировал чуть подвыпивший Байльшмидт-старший или перебравший кофе и желания спать и язвить Джонс.       — Эй, Фредриго, — американец открыл на секунду прикрытые глаза, провожая взглядом проезжающую мимо каталку с какой-то, видимо, роженицей, и наткнулся взглядом на протянутый кулак. Быстро перевел взгляд на двери — так и было, подъехала, вороша темноту своими мигалками, скорая. — Быстрей!       Джонс как-то сонно-медленно выставил свой кулак вперед и аналогично другу затряс им. Камень против ножниц. Сегодня родится кто-то со вторым именем Гилберт, потому как из родильного отделения сегодня ночью лишь пара медсестер. А кто-то со вторым именем Франклин, к счастью, продолжит клевать носом, прерываясь лишь на то, чтобы глотнуть кофе животворящий.       — Извините, мне сказали подойти к вам… — тихий неуверенный голосок, и Ал чувствует, как кто-то ненавязчиво-легко треплет его за плечо. Он сначала вздрагивает и даже, встрепенувшись, трет нос, но увидев, что перед ним стоит бледный, точно при смерти, паренек, да еще и на своих двоих — зевая, махает в сторону родильного отделения:       — Вашу жену только что привезли, вам туда, — и снова зарывается носом в ворот свитера, складывая руки на груди и вновь пытаясь уснуть.       — Извините, — парень нервно сглатывает и опять невесомо касается плеча врача. — Но у меня нет жены и мне… мне ваша помощь нужна.       Альфреду все же приходится открыть глаза. Зевнуть. Глотнуть кофе. Опять зевнуть. И лишь потом осмотреть навязчивого пациента, стоящего перед ним, с ног до головы. Обычный парень, уже снявший длинное примоченное снегом пальто, но все еще закутанный в шарф по самый подбородок. Мертвенно бледный, но с алыми, видать от мороза, щеками, чуть горбящийся, переминающийся с ноги на ногу, будто в ожидании чего-то очень нехорошего.       — Страховка? — американец разминает шею и наконец встает, отчего оказывается очень уж близко, практически выдыхая в лицо мгновенно покрасневшему парню. — Вы по скорой?       — Там, — парень все еще неловко мнется и нервно кивает в сторону медсестры, уже оформляющей, видать, его документы. — Нет, я это… рядом живу. Сам пришел.        — Так и чего пришли-то? — Джонс окончательно просыпается от легонько покалывающего язык раздражения и хмурится, пытаясь все же на глаз разобрать, что не так с нарушителем его спокойствия.       — Я это… — парень, кажется, не знает меру слова «красный», а потому его щеки, и до этого бордовые, багровеют еще сильнее. — Можно не здесь?       — А где, сладкий? — осклабившись, Альфред понимает, что шутка была немного не к месту, лишь когда замерший на секунду пациент начинает активно покрываться третьим слоем румянца, при этом безуспешно пытаясь что-то сказать: открывая-закрывая рот, но не выдавая ни единого звука. — Да ты чего такой нервный, — американец по-дружески хлопает парня по плечу и, махнув медсестре, продолжает: — Пошли в кабинет, если здесь не устраивает.       Смотровой кабинет, к слову, находится в двух шагах от скамейки, на которой дежурные врачи по обыкновению привыкли дожидаться своих горячо любимых пациентов, а потому, зашвырнув стаканчик от благополучно допитого кофе в мусорку, Альфред галантно открыл дверь перед пациентом, невольно зацепляясь за… кхм его большие ягодичные мышцы. Что он там сказал? Нет жены?       — Присаживайтесь на койку, — врач взъерошил лезущие в глаза волосы и, скинув с кресла какую-то тряпку, при ближайшем рассмотрении оказавшейся носком Байльшмидта, плюхнулся в кресло, блаженно протягивая ноги. Нет, серьезно, кроме Гила никто бы в жизни не напялил на себя носок, явно по-женски украшенный десятком маленьких канареечек. — И рассказывайте, чего с вами приключилось. И было бы здорово, если бы вы представились.       — Я… это… — парень, продолжая стоять, вновь задергался и нервно прижал к себе собственное пальто, прячась за ним, словно за щитом.       — Тише, тише, — Альфред ободряюще улыбнулся и, не поленившись встать со своего места, подошел к пациенту, аккуратно пытаясь его усадить на койку. — Успокойтесь, все в порядке. Сядьте и расскажите все по порядку.       — Нет! — будто готовый уже потерять сознание от страха и, видимо, какого-то неведомого американцу стыда, парень резко вырвался и пулей отскочил от койки, как от чего-то, как минимум, ядовитого. — Я не… я не могу.       — Послушайте, … как вас все же зовут?       — И-иван.       — Послушай, Иван, чувак, тебе же не пять лет, дети в педиатрии и то посговорчивей. Я чувствую себя педофилом, совращающим первоклассницу, — Джонс всплеснул руками, пытаясь уследить за чужим мечущимся взглядом. Вдруг его поразила догадка: — Ты наркоман?       — Что?.. Нет! — парень выглядел оскорбленным до самых глубин души, когда как Фред привычным жестом сложил руки на груди, приподнимая бровь и ожидая продолжения. — У меня просто… — парень зажмурил глаза и до побелевших костяшек сжал пальто в руках, — лампочка.       — Лампочка? — на секунду американцу показалось, что он ослышался, а потом все же понял, что первоначальная догадка оказалась правильной. А ведь он хотел подкатить к этой ромашке! — Понятно. У всех дома лампочки, друг, — врач похлопал парня по плечу, ненавязчиво подталкивая на выход. — Шел бы ты домой да завязывал со всем этим, а то невесело будет, если такую булочку, как ты, к нам в следующий раз с передозом доставят.       — Да нет же! — парень, казалось, уже готов был зареветь, но американец непреклонно буксировал его к двери, не обращая никакого внимания на его пустые попытки что-то объяснить. — Она не дома!       — А где? В отделении полиции, полагаю. И, если сейчас же не выйдешь, я позвоню ей и ее друзьям, и они все вместе заберут тебя в свой Лампаленд, дружок.       — Да во мне она! — в абсолютной тишине коридора, путь в который уже проложила открытая дверь, вопль разнесся как гром, а Иван, довольно шустро это сообразивший, вновь вырвался из хватки врача и пулей залетел обратно в кабинет.       — Что значит в тебе? — Альфред все же прикрыл дверь и, стараясь справится с глупой и пошлой донельзя улыбкой, медленно повернулся лицом к не такому уж и тихому, как выясняется, пареньку. Хотя, может, он ее проглотил… ведь может?       — Заскочила… ректально.       Джонс действительно пытался. Пытался как можно больнее себя ущипнуть, пытался закусить внутреннюю сторону щеки, пытался просто-напросто закрыть ладонью все свое лицо, но не получилось, и он согнулся пополам, единственное о чем мечтая, это не задохнуться от хохота.       — Прошу, хватит, — сраженный третьим по счету приступом смеха Альфред даже не сразу расслышал, что парень, густо красный, практически забившийся в угол, что-то говорит. — Я, наверно, все же пойду… в другую больницу.        Джонс перехватил уже не выдержавшего всего этого издевательства парня у самых дверей и прямо перед его носом захлопнул открывшуюся было дверь.       — Да куда ты, документы твои уже наверняка оформили, мне что предлагаешь в отчете писать? Меня без зарплаты оставят, — Альфред подтолкнул пациента обратно к койке, направляясь к шкафчикам с медикаментами и доставая оттуда одноразовые перчатки и… насухо выдавленный тюбик вазелина.       — Черт, — Альфред, все еще тихо посмеиваясь, надул щеки, размышляя о том, где находятся ближайшие запасы хоть какой-нибудь смазки, и тут в голову, точно стрела, врезался почему-то не всплывший до этого вопрос: — Слушай, а лампочка-то хоть какая? Не накаливания, случайно?!       — Случайно нет, — язвительно скривившись, Иван скроил до того кислую мину, словно не лампочку в себя запихал, а парочку лимонов, причём и с одной и с другой стороны. — Я что, на идиота похож? Энергосберегающая.       Джонс предпочел пропустить предположение об идиотизме и, бросив пару резиновых перчаток на стол, отправился на поиски чего-нибудь… подходящего, напоследок велев парню раздеваться по пояс и ложиться на кушетку.       Как позже выяснилось, вазелин в больнице — дело проблематичное, и выписывать его нужно со склада, который, кстати, был закрыт, когда как лубрикант был у каждого второго, а потому решив за Ивана, что сегодня его задница пропахнет яблочным пирогом, он, пообещав коллеге все, конечно же, возместить, отправился обратно, гонимый скорее весельем, чем клятвой Гиппократа.       — Эй, ты тут живой еще? — подкидывая бутылек в виде яблочка в руке, американец зашел, тут же закрывая дверь на замок, а то так действительно было недолго и без зарплаты остаться, если кто из других пациентов зайдет поныть. — Ты чего в штанах-то?       — Так вы сами сказали по пояс… — Альфред отставил бутылек к перчаткам и, тяжело вздохнув, подошел к уже лежащему, словно мертвец в гробу, парню.       — Здорово, только вот лампочка у тебя с той стороны от пояса, где штаны, — американец толкнул попытавшегося было подняться Ивана обратно на кушетку, начиная самостоятельно расстегивать ему ремень. — Лежи уже, сейчас дальше пройдет — резать придется.       — В смысле резать?.. — перепуганный парень послушно выгнулся в пояснице, позволяя стянуть с себя штаны вместе с нижним бельем. — А можно не резать? Мне не надо резать.       — Можно и не резать, — Фред не без труда, но наконец стянул чужие штаны и, отложив их на край кушетки, дотянулся до перчаток. — А еще можно парня себе найти и трахаться с ним, а не пытаться найти лучик света в себе.        Джонс лишь усмехнулся, замечая, как Иван, вновь заалевшийся, сжав губы в тоненькую полосочку, отвернул голову к стене. Закусив губу, американец положил ладонь на подтянутый живот, аккуратно надавливая и пытаясь нащупать несчастную лампу, все еще надеясь, что действительно обойдется без операции. Почему-то в голову пришла глупая мысль, что на этой молочно-белой коже розовый шрам оказался бы явно лишним.       — Ну что? — на секунду Альфред поймал себя на просто бестолковом массировании чужого живота и тут же отдернул руку, словно от огня.       — Нормально, она не далеко, — Джонс прокашлялся, отворачиваясь и стараясь незаметно похлопать себя по щекам в попытке сбросить резко подступившее напряжение. — Попробуем так достать. Поворачивайся на живот, колени под себя, руки под голову, спину прямо.       — Как, еще раз, я не понял…       — Раком, говорю, вставай, или в ушах тоже по лампочке? — парень поморщился от несвойственной ему резкости и тут же стушевался, вновь отворачиваясь - на этот раз чтобы открыть чертов бутылек с чертовой смазкой. Во всем теле екнуло и почему-то резко и до тесноты в штанах, стало не до смеха. Пришлось сглотнуть.       — Раздвинь ноги шире, чего я там не видел, у меня все точно такое же, — Фред пристроился сзади, с радостью понимая, что пациент его раскрасневшейся рожи не заметит, и выдавил себе на ладонь немного смазки, тут же обильно размазывая ее по промежности, — за исключением одной детали, правда.       — Да достаньте вы ее..! — Джонс аккуратно ввел сразу три пальца, справедливо полагая, что раз уж лампочка прошла, то растянул себя этот оборвавшийся на полуслове горе-любовник довольно хорошо. — Черт…       — Что-то не так? — открещиваясь от собственной совести тем, что он лишь на автомате оперся, пытаясь взглянуть в лицо тяжело задышавшему пациенту, американец легонько смял чужую до одури мягкую задницу пальцами.       — Нормально, — Иван вновь сипло выдохнул, и Альфред продолжил проталкивать пальцы глубже с тянущим в штанах чувством ненароком оглаживая мягкие, горячие стенки. — Черт! Не там!       — Прошу прощения, — американец вздрогнул, заметив на себе злой слезливый взгляд, с такого ракурса это выглядело более чем будоражаще. — Не смотри на меня так, будто я твоего котенка на гриле зажарил, подумаешь, простату задел… Вот она!       Альфред вдруг осознал одну довольно странную вещь. Старший брат всегда твердил ему: «Врач - это так элитно, замечательная профессия! Врачи всегда нужны!» И вот он — Альфред Франклин Джонс, хирург. Неплохой хирург. Стоит и, вытягивая из стонущего в кулачок парня ебанную лампочку, думает о том, что и сам бы не отказался провести пару ночей между этих длинных ножек. Все же это немного отличается от понятия «элитности», заложенного у него в голове ранее.       Иван последний раз вскрикивает, и Джонс, уже с улыбкой до ушей, не сдержавшись, шлепает парня по филейной части, оставляя на ней яркий след.       — Держи, можешь назвать ее в мою честь! Меня, кстати, Альфред зовут, — американец тыкает пальцем в свой бейдж, на котором не совсем в тему значится «доктор Джонс», и протягивает злополучный диод с радостным вздохом растянувшемуся на кушетке парню. — Не забывай кормить и отводить в школу.       — Пошел ты, — великомученик лежит на животе весь раскрасневшийся, чуть выпятив зад, чтобы колени не съехали с кушетки, и американец, с печальной радостью созерцая сию картину акварелью, понимает, что ему все же потребуется выделить пару мгновений на уборную сразу после ухода этого чуда из лампы Аладдина.       Альфред вновь широко улыбается и хочет уже было тонко поинтересоваться о причинах выбора такого странного полового партнера, попутно невзначай так узнавая телефончик, а может, и сразу место и время следующей встречи, но его прерывает громкий стук в дверь и крик, повествующий о том, что привезли какую-то девицу с переломом.       Американец на секунду поворачивается, но все же быстро отпирает дверь — ему всего лишь надо для начала дать указание отправить на рентген — это минута. Но, когда он возвращается в кабинет, его встречает лишь одиноко лежащая на кушетке лампочка по имени Альфред. Ох уж эти матери-кукушки.