Свет в конце тоннеля

      — Эй, Фредеральдо…       — Нет.       — Ну, Аль-Фредерино!       — Я сказал нет, я не буду снова устраивать рыцарский турнир на колясках, чтобы твой брат опять полчаса выносил нам мозг!       — Ну ты и Фредирас!       Джонс подавился возмущением и тут же, ухватив друга за шиворот, с громким воплем повалил его на пол, мутузя. Опять все та же скамейка. Все тот же коридор. Опять они с Гилбертом на дежурстве, слава богу, последнем из казалось бы бесконечной череды наказаний. И уж сегодня он точно не собирался портить себе вечер после дежурства получением очередного выговора от начальства за сабантуй на рабочем месте.       Альфред очень любил Новый год. Нет, конечно, не так сильно, как Рождество, но все же. По обыкновению весь город собирался на огромном катке: все развлекались, стабунивались в огромную змейку и, светя отовсюду огромным количеством бенгальских огней, хохоча, носились по льду. Потом, правда, некоторые падали, ломали ноги-руки-ребра, но это было уже неважно. Ал никогда не падал, да и всегда яростно открещивался от смены в новогоднюю ночь, искренне желая провести вечер в веселье и трепетном ожидании салютов. Салюты были тайной страстью Джонса. До того тайной, что каждый, кто знал его больше двух часов, уже знал, как американец любит День независимости и Новый год за эти феерии красок в ночном небе.       И даже сегодня, несмотря на только подходящее к своему завершению дежурство, он уже имел при себе все необходимое, чтобы, как только часы пробьют десять вечера, арбалетной стрелой вылететь из больницы в направлении катка.       — Мистер Джонс, вас вызывают в палату номер сорок четыре! — полумеханический голос Элизабет Хедервари прозвучал как голос палача, потому как сорок четвертая палата вот уже на протяжении четырех месяцев принадлежала одной славной пожилой леди родом из Китая. Вообще, ее мучила подагра, но, почему-то, каждый раз, когда её тот или иной раз скручивало, звала она именно Альфреда.       — Ох, как засобирался, как засобирался, — Байльшмидт ехидно засмеялся и пнул американца под зад, тут же получая аналогичный пинок, но по колену. — Поторопись к возлюбленной, Джонсуан, мисс Яо, полагаю, хочет позвать тебя на вечеринку в честь своего двухсотлетия.       Альфред лишь закатил глаза и, одернув лацканы на халате, направился по уже вызубренной за полтора года его работы здесь дороге. По его сугубо личному мнению, старики были как не афроамериканцы. И шутить над ними было дозволено только таким же как и они. Не то что дети, вот над ними, как впрочем и над взрослыми, Джонс хохотал всласть.       Легкой тоской в сердце отдалась встреча с тем чудиком, Иваном, неделю назад. Нет, он, конечно, мог бы подойти к регистратуре и, отдавая отчет об инородном теле в прямой кишке, поинтересоваться у медсестры телефончиком, наверняка указанным в документах этого славного страдальца, но что-то подсказывало, что едва ли парень хочет вспоминать об этом инциденте. Да, Фред был порой навязчив, но в меру. К тому же не был и таким уж дураком, чтобы не понять, что парнишка будет совать в себя лампу, только если чурается своей ориентации настолько, чтобы бояться заказать тот же вибратор на амазоне. А ведь жаль. Ох, как жаль.       Старушечьи стоны вернули американца к реальности, лишь когда он едва не пронесся мимо нужной двери, а потому, все же пришлось отложить на потом размышления о том, как же мучительно неудобно было со стояком, ежесекундно напоминающем о своем наличии, накладывать шину той болтливой девушке, заявившейся как раз после Ивана.       — Мисс Яо, о-о-о мисс Яо, — напевая себе под нос и одновременно с этим стараясь уложить так и норовящую залезть в глаза челку на бок, Альфред бедром толкнул дверь, протискиваясь в пропахшую медикаментами светлую комнатушку. — Что стряслось с нашей дражайшей пациенткой? Неужели что-то приключилось с вашим прекрасным ничего?       — Ох, доктор Джонс! — старушка, как ни странно, хоть и кряхтела от каждого движения, но все же выглядела довольно бойко и, в одну секунду вскочив с койки, оказалась подле Альфреда, охая уже рядом с ним. — Доктор, представляете, наконец объявился мой сын непутевый! Забирает меня в Китай!       Женщина так негодующе всплеснула руками, точно сын ее не на родину забирал, а в Арктику ссылал как минимум, но Альфред, решив промолчать о параллелях, выстроенных в голове, нагнулся, чтобы приобнять низехонькую бабушку за плечи и проводить ее обратно до койки.       — Так это же хорошо, — американец усадил женщину обратно на кровать, помогая лечь. — Родина, ностальгия!       — Да какая ностальгия! Какая ностальгия! — мисс Яо вновь всплеснула руками, тут же сбивая с себя одеяло, в которое так аккуратно закутывал ее врач. — Я уехала из Китая семьдесят лет назад, я и языка-то не знаю!       — Ну, мисс Яо, и вы его поймите, — Джонс нравоучительно нахмурился, тут же с грустью вспоминая собственных давно погибших родителей. — Вы у сына одна, он у вас тоже один. Здесь у вас ни мужа, ни каких-никаких родственников. Будь у меня мама, я бы тоже безумно боялся оставлять ее одну в другой стране, тем более с вашей-то болезнью.        — Да… — старушка как-то даже неожиданно для самого Альфреда поникла, сразу же проявились ее годы, обычно скрываемые ее громкой, почти детской шебутливостью. — Да, наверно, вы правы, доктор Джонс.       — Не наверно, а прав, я же ваш врач, — американец широко улыбнулся и протянул вперед ладонь, ожидая, когда женщина смахнет непрошеные слезинки и даст ему пять. — Вот так-то!       Возвращаясь чуть позже обратно на свой «пост», Альфред даже слегка уныло вздохнул — все же позитивная старушка, с такой не соскучишься. Но какого же было его удивление, когда решив подойти к скамье с другой стороны от регистрационной стойки, чтобы напугать Байльшмидта, он заметил, что тот сидит вовсе не один и явно не скучает в подозрительно знакомой Джонсу компании.       — Ну так что? — слащаво ухмыляясь и как бы невзначай положив руку на плечо вытянувшемуся по струнке Ивану, Гилберт — хитрый жучара — сидел и чуть ли не в ухо дул явно не ликующему по этому поводу бывшему пациенту Джонса. — Может все-таки Я смогу вам помочь, а то еще неизвестно сколько времени будет занят доктор Джонс…       — Нет, спасибо, я дождусь, и не могли бы вы…       — Кхм-кхм, — Фред как и планировал, зашел со спины, чем несомненно напугал взвизгнувшего коллегу и резко вскочившего Ивана.       — Притопал-таки…       — Доктор Джонс! — парень, красный как послеварочный рак, опять хлопал своими светлыми пушистыми ресничками и, открывая-закрывая рот, пытался что-то вымолвить, одной рукой активно жестикулируя, а другой крепко-крепко вжимая в себя все то же пальто. — Я!.. Мне!.. У меня!..       — Только не говори, что опять лампочка… — Джонс хохотнул, прикрывая рот рукой и переводя взгляд с опять побагровевшего парня на непонимающе хмурящегося Гилберта.       — Н-нет. Можно…       — …не здесь, полагаю? — Фред продолжил за замявшегося парня и с безумным чувством дежавю вышел из-за скамьи, слегка наклоняясь и указывая путь к дверям все того же смотрового кабинета. — Смотрю, в этот раз с сидением проблем нет, я заинтригован.       Американец опять открыл перед парнем дверь, по-джентельменски пропуская прекрасный мужской пол вперед, заодно на пальцах объясняя активно играющему бровями другу, что он думает о нем.       — Ну так и что же приключилось с тобой на этот раз, Ива-а-а…       Альфред оборвался на полуслове, зажимая рот руками — услышав звук расстегивающейся ширинки, он хотел было пошутить про то, что он не такой, и секс в подарок за лечение не берет, но тут же подавился собственной шуткой, падая и уже на корточках взрываясь от нечеловеческого хохота.       — Ка-а-ак?! — Альфред, не выдержав и упав все-таки на задницу, сквозь выступившие на глазах от смеха слезы пытался разобрать, не привиделось ли ему сие чудо, но нет, все оставалось на месте и через секунду, и через десять — стоящий колом и исходящий на смазку член и идущая из уретры… гирлянда. С тоненькими проводочками и не такими уж и большими лампочками, но это была гребанная гирлянда!       — Как-как — каком кверху, — спустив штаны до колен и надув щеки точно хомяк, Иван, слегка поморщившись, сел на кушетку.       — Слушай, серьезно, вот тебе крест, — американец резко подскочил, в один шаг оказываясь рядом с пациентом, — не буду больше смеяться, если ответишь на один единственный вопрос.       — Да как-как, блин, руками! Как еще-то! — не без основания запунцевавшийся парень нахмурился, отодвигаясь от нависшего над ним врача.       — Нет, другой вопрос.       — Ну, валяй… — Альфред усмехнулся, глядя в перекосившееся то ли от испуга, то ли еще от чего лицо пациента, и продолжил шепотом, из последних сил сдерживая рвущийся наружу смех:       — Когда гирлянду включаешь, член просвечивает?       — Идиот! — Джонс чуть вновь не падает от смеха, еще и толчок со стороны этого главного друга Санты Клауса придает ускорения. Но когда парень тихо продолжает, Фред не выдерживает и, уткнувшись в чужие голые колени, несмотря на обещание, начинает хохотать вновь, одной рукой цепляясь за кушетку, а другой за уже болящий живот. — Не просвечивает…       — Господи, слушай, ты чудо! — Альфред поднимает взгляд и, сняв очки, чтобы вытереть глаза смотрит вверх на густо-красного, нахохлившегося и, судя по всему, очень злого парня, широко улыбаясь. — Ты понимаешь, что после всего этого, я, как приличный молодой человек, должен буду предложить тебе руку, сердце и все свои лампы?       — Очень смешно… — парень тут же тушуется и хмурится еще сильнее так, что под светлой челкой на лбу становится заметна глубокая складка. — Просто достаньте ее и все.       Альфред запускает пятерню в волосы, в очередной раз пытаясь пригладить надоедливую челку, и встает, направляясь к шкафчику с все теми же одноразовыми перчатками. Неожиданно по струнам души пробегает легкая нотка тоски — его так ловко отшили, а он, может, с серьезными намерениями, а его… эх.       — Ладно, давай посмотрим на твое рождественское дерево, — американец, натянув перчатки, садится перед парнем, подмечая, что наружный хвост гирлянды довольно длинный, а это значит, что вытягивать немного. — Надеюсь, ты был хорошим мальчиком в этом году, хо-хо-хо. Хотя-я-я, — Джонс оторвал взгляд от чужого, все продолжающего сочится смазкой члена, переводя его на лицо, — не думаю, что хорошие мальчики втрахивают себя в постель лампами…       — Да идите вы, доктор Джонс… лесом!       — Какие мы приличные, — Альфред прикусил губу и задумался — гирлянда явно не шла. Можно, конечно, было вколоть пару расслабляющих препаратов… вот только тогда нужна операционная с системой искусственной вентиляции легких, а вообще-то, он все еще хотел попасть на каток, даже вот себе пару на это дело нашел. Ну почти. Оставалось только избавить эту самую пару от подсветки в, конечно, классных, но не предназначенных для этого местах.       — Может воду холодную? — американец искренне улыбнулся этому тихому, смущенному блеянию, но согласиться не мог.       — Я тоже сначала подумал, но не думаю, что это поможет — в смысле поможет, но надо же будет еще и смазку в тебя как-то закачать, чтобы, так сказать, пролить свет наружу без неприятностей. Правда можно смазку и с другого конца подогнать, тогда попроще будет. Тебе помочь или сам?       Альфред облизнул ни к месту неожиданно пересохшие губы и попытался было отвести взгляд, но не смог. Какие же классные у это парня пальцы, такие тонкие, длинные, так трепетно обхватывающие член у основания. Ал лишь на мгновение представил, как эти самые пальцы обхватывают его собственный член и вздрогнул, чувствуя, как кровь приливает отнюдь не к голове, как должна бы.       — Может хоть отвернешься? — тихое нетребовательное вопрошание, скорее походящее на всхлип, и Джонс поздно, но понимает, что все же надо было выбирать холодную воду.       — Ну уж нет, — американец проглатывает крутящееся на языке, до одури пошлое дополнение и продолжает уже более ровным голосом: — А вдруг ты себе по привычке еще чего запихнешь, а мне доставай потом.        — П-придурок, — парень, вдруг расплывшийся словно большегрудая девушка из какого-нибудь хентая, рвано выдыхает и свободной рукой ухватывается за плечо Ала, чуть не опрокидывая его на себя. — Чер-рт!..       — Точно помощь не нужна? — Джонсу самому уже становится дышать невмоготу, а потому, он искренне пытается прикрыть глаза и не смотреть на все это опьяняющее безобразие, но тем не менее остается довольно крупная проблема хныканья и скулежа прямо у него над ухом. — Да ты, блять, шутишь…       — Ч-чег-го? — Фред поднимает взгляд. Зря.       Будто застланные дымкой, с зрачками практически полностью перекрывающими радужку глаза, покрытые ярким, точно болезненным румянцем щеки, влажные губы и проходящийся по ним розовый язычок. Какого, спрашивается, черта вообще рождаются такие парни. Альфред сбрасывает чужую руку с плеча и зарывается своей пятерней в мягкие волосы, притягивая парня к себе и увлекая его в поцелуй. Положив свою руку на чужую холодную ладонь, он, не обращая внимания на зацепившийся за палец проводок, сжимает головку члена и резко ведет вниз. Чертов спасатель Малибу…       Стенание проходит даже через сплетенные языки, и краем глаза Джонс замечает тень, метнувшуюся с той стороны двери. Не здорово. Еще одно быстрое движение, и по собственному телу проходит крупная дрожь, начавшаяся с губ и ударившего по ним гортанного стона и закончившаяся на кончике собственной возбужденной плоти. Фред наконец разрывает поцелуй, чувствуя, как медленно оборвавшаяся ниточка слюны, соединявшая их, остается на подбородке, поднимает на уровень их лиц выскользнувшую благодаря сперме гирлянду и, наконец, спрашивает, практически хрипя:       — Пойдешь со мной на каток?       — Почему бы и нет.