Дайте минутку, ради всего святого!

Есть ночи, когда он лежит на постели, слишком измученный, чтобы уснуть… и тогда в его разуме — незвано, непрошено — распахивается некая дверь. И образы, истоки которых так и остаются непостижимыми, струятся в воображении, болезненно оживляя фантазии. Это вожделение, с которым он так беспомощно борется вот уже несколько месяцев… Раньше он всегда ждал, пока в доме всё стихнет — и только тогда позволял себе коснуться члена рукой. Раньше, в самом начале, что-то в его животе переворачивалось от образов, захватывающих воображение. Но эту черту он уже перешёл. И слепящие лучи светлого дня струятся через окно, а он уже вновь грезит о своём брате. О том, как нагнул бы его над отцовским письменным столом… как оставлял бы грубыми пальцами синяки на его бёдрах… как брат весь сжался бы от неожиданности, а затем развернул бы его и стиснул горло руками, сжимая, сжимая, пока чернота не примет его в ласковые объятия. Ладонь Карнистира блуждает между бёдер, мозоли от меча царапают нежную кожу головки члена. Член уже твёрдый, как камень. О, как хочет он слышать крики брата — и вторить им! Никаких прав, никаких шансов вторгнуться в счастье брата у него нет, всё, что есть у него — лишь собственный кулак на собственном члене. Он лежит, совсем голый, на чёрном атласе постели, тёмные волосы веером разметались вокруг головы, глаза полуприкрыты, чтобы изгнать из сознания слепящий свет Древа. В его фантазиях нет места чистому нежному свету Лаурелина — они так извращены, как вообще может быть что-то извращено. Бездумно он тянется рукой вниз и достаёт из-под кровати одну из вещиц, тайно припрятанных для подобных случаев. Карнистир разводит бёдра шире, сгибает ноги в коленях и чувствует волны жара, исходящие от его кожи. Одной рукой он скользит вдоль члена вверх-вниз, а другой стискивает твёрдый сосок. Совсем лишь недавно он обнаружил невероятное удовольствие этой игры с собой, и чаще всего весь следующий день он чувствует себя больным. Ибо нежность — даже с самим собой — совсем не в его натуре. Большим пальцем он обводит влажную головку, размазывая смазку по всей ладони, чтобы потом крепко сжать член. Будет ли брат его громко кричать, когда он ворвётся в него? Он надеется, что брат будет. Будет ли брат таким же тугим, когда он будет трахать его? Карнистир всё ещё девственник и точно такого не знает, но всё равно фантазирует о сжимающих член тугих стенках… и на его приоткрытых губах рождается стон. И с них срываются, льются грязные слова, и в спутанном сознании плывут картины: рот брата крепко обхватывает его член (который обхватывает лишь его влажный кулак) — и он трахает, трахает этот красивый рот в бешеном ритме движения собственного кулака. Валар всех побери, он сейчас… он почти… почти на пике и громко выкрикивает имя брата, и блестящие капельки смазки расплываются по его грубым пальцам… и тут из коридора раздаётся шум, вышибающий из безумных фантазий. Кто-то дёргает ручку двери его спальни: раз, и другой, и затем кулаком молотит по дереву. — Морьо!!! — терпение совсем не свойственно Питьяфинвэ. С шипением Карнистир роняет огурец на пол. — Отстань от меня! — хрипит он. — Но вчера ты обещал пойти со мной на тренировочные поля! Да. Вчера. До того, как Карнистир случайно наткнулся на старшего брата и Финдекано… в густой траве… они были так поглощены друг другом, что вообще его не заметили, к счастью или к несчастью. И с тех пор на веках у него отпечатался и горит образ члена Майтимо у Финдекано во рту. — Позже! — он хмурится, стараясь сделать голос позлее. Это нетрудно… хотя он уже задыхается. — Ну пожалуйста, Морьо! — плаксивым голосом ноет Питьяфинвэ, и Карнистир слышит, как он топает ногой. — Ну открой! Да убирайся уже! Вместо того, чтобы теребить член, пальцы его (пальцы брата?..) теперь поглаживают его широкие бёдра, живот, грудь… пробуждая мурашки. — Что такое, малыш? — это уже голос Майтимо. Майтимо. Майтимо. Всегда ты. Будь ты проклят! Карнистир зажмуривается и — как это нелепо! — опять берёт огурец и возвращается к прерванному занятию, засовывая его в рот и судорожно сглатывая. — Морьо сказал, что поучит меня ратному делу после обеда, а теперь он не хочет! Питьяфинвэ может быть очень убедительным — он и сейчас очень убедителен… так убедителен, что это бесит. — Может, он занят чем-то другим? — предполагает Майтимо, и Карнистир чуть не давится огурцом, жалким подобием члена брата. — Давай лучше, я тебя поучу? О, ты мог бы поучить тысяче вещей меня… Звук голоса Майтимо почти лишает рассудка. Карнистир очень хорошо понимает, как мало ему нужно от старшего брата, чтобы возбудиться за миг. Это сводит с ума. — Нет! — восклицает Питьо, и Карнистир будто видит надутое личико младшего даже через закрытую дверь. Странно, но это не уменьшает его безумного возбуждения. — Морьо мне обещал! — Что же, малыш, значит, я недостаточно хорош для тебя? — мягко поддразнивает Майтимо… и, скорее всего, треплет волосы Питьо, чтоб успокоить. И вскоре они уходят. Карнистир знает, что теперь Майтимо займёт Питьо на какое-то время, и вздох облегчения срывается с его губ. Слова, сказанные Майтимо, вроде, насмешливы… но в фантазии Карнистира они переполнены похотью, желанием, горящим в серых глазах. Карнистир не должен чувствовать себя так — так хорошо… и какая-то часть его ненавидит происходящее, ненавидит ни в чём не повинного Майтимо за то, что он, Карнистир, превратился в комок безумия только от пары слов за закрытой дверью. Он закусывает губу и морщится… и заталкивает внутрь себя сухой палец. Одновременно, он неистово ласкает свой член, и всё ближе и ближе к разрядке, и перед глазами проносятся видения: Майтимо, облачённый в доспех, нависает над ним, стоя на коленях в пыли тренировочных полей. У них будто был поединок — да, конечно, на лбу Майтимо выступил пот, оба задыхаются, глотая воздух. Близость тел… он смакует её… оба в кожаных штанах, пах Майтимо трётся об его пах — всё тело будто покалывает. Серебряные глаза Майтимо прожигают насквозь… на губах играет улыбка, далёкая от невинной… Проклятье… Если б только Нельо знал, что он чувствует, как отчаянно он жаждет хотя бы одну ночь страсти — и греха. Одну ночь беспечности — и прощения. Одну лишь ночь, чтобы потом пировать вечность. Майтимо… — Морьо, тут к тебе Финдарато пришёл! — новый раздражающий голос, и это точно Тьелькормо — это ясно даже через туман, в котором Карнистир растворяется. Рвано выдохнув, он ругается себе под нос. По тону Тьелькормо очевидны его грязные мысли. Финдарато. Проклятье. Золотой сынок Арафинвэ, всё приходит и приходит сюда, как бы Карнистир его ни отталкивал! Карнистир никогда не боится заявлять прямо, как тот ему неприятен! Но только почему-то никто не верит ему — что, впрочем, и правильно. Кузен тоже пробирается в его мечты... время от времени. В этих мечтах чаще всего золотые локоны рассыпаны по широким бёдрам Карнистира, а Финдарато давится его членом. Карнистир сам не знает, как умудриться и выдавить хотя бы слово, но, в конце концов, он с этим справляется: — Скажи ему, у меня нет времени! Тьелько хихикает за дверью: — Что, занят тем, что опять дрочишь на него? — фыркает он. — Отцу будет не смешно, когда он узнает! — Да пошёл ты, Тьелько! Карнистир пытается сделать так, чтобы голос звучал, как всегда, но его терпение имеет пределы… а палец внутри приносит такие дивные ощущения… И в голове звучат резкие тяжёлые вздохи Майтимо ему в ухо, и он тихо предвкушающе стонет и засовывает палец всё глубже, раскрывая себя. — О, как пошёл бы я, если б мог, — хмыкает Тьелькормо насмешливо. С губ Карнистира срывается тяжёлый вздох облегчения: похоже, Тьелькормо сдаётся и уходит от двери. Он зажмуривается, пытаясь снова представить себе Майтимо, трахающего его прямо на отцовском столе. Пара мгновений — и он уже прямо чувствует жёсткие яростные толчки Майтимо в себе. Дыхание Нельо обжигает кожу... он целует Карнистира в шею, кусает, с силой вонзая зубы... Всхлипы превращаются в болезненный стон — второй палец добавляется к первому. О, как бы я хотел, чтобы это были твои пальцы, Майтимо… Он снова пытается считать толчки пальцев, чтобы как-то овладеть хаосом в голове. Раз. Два. Три. Майтимо. Но вот пальцев внутри уже недостаточно. Ну, когда дело доходит до его лихорадочных фантазий, уже ничего не бывает достаточно… Ругнувшись под нос, в беспорядке подле себя он отыскивает ремень. И вот тот уже плотно обхватывает его шею — и в воображении ремень — всего лишь слабая замена рукам брата. «Заткнись», — приказывает Майтимо, и Карнистир вскрикивает, и хватка на горле всё жёстче, и вот он уже дышит с трудом. «Ещё», — молит он брата — и, задыхаясь и кашляя, корчится на столе, к которому так чудесно прижат. В мечтах, он выгибается на полированной деревянной столешнице и пытается вырваться из больших ладоней Майтимо, сжимающих шею. Но вырваться, конечно, не удаётся: руки брата вокруг горла неумолимы, как и ремень, который их имитирует. Карнистир ощущает, как между ног становится всё жарче, всё тяжелее, и затягивает ремень, почти перекрывая себе возможность дышать… и это приятно. Видения ладоней Майтимо жгут его веки; образы расцветающих на его светлой коже синяков пробиваются через черноту вспышками красного, зелёного, синего. Заставит ли его Майтимо проглотить — или кончит ему на лицо? Он хотел бы и так, и так… Отбросит Майтимо свою с ума сводящую деликатность, когда он будет так его умолять? Он желает, чтобы Майтимо взял его силой, и одна мысль об этом заставляет Карнистира дрожать, ускоряя движения кулака. Будет ли Майтимо трахать его и душить, пока зрение не затуманится? Грохот сердца в ушах заглушает звуки шагов под дверью. — Морьо! Финдарато ждёт уже полчаса, и я больше его развлекать не намерен! — в голосе Тьелькормо явно звучит раздражение. Карнистир ослабляет ремень, в горле сухо, мышцы напряжены и усыпаны крохотными жемчужинками пота, в которых дробится свет. Да если б вы все не дёргали меня поминутно, никому бы ждать не пришлось! Но на этот раз он молчит, не доверяя своему голосу — внутри него уже целых три пальца, и глубоко… — Да ну оторви уже свою ленивую задницу и открой дверь! Я знаю, ты тут! Шаги тихо шуршат по коридору: то ли Тьелькормо уходит (что для Карнистира сомнительно), то ли Атаринке, ведомый безошибочным чутьём на сплетни, заметил, что происходит что-то интересное. И конечно, в последней догадке он прав. — Что тут такое? — в голосе Куруфинвэ звучит подозрение. — Сначала Амбарусса, теперь ты торчишь тут у Морьо под дверью. Что я пропустил? Опять бесплатный цирк? — Не знаю… — Тьелькормо разражается хохотом. Карнистир хочет обоих сжечь заживо. — Так почему бы не выяснить? — предлагает Куруфинвэ. Конечно, они не посмеют! Они не посмеют! Яйца Манвэ, не когда он почти уже… почти уже… ещё пара рывков кулаком, и это будет кульминация всей его жизни, красивое лицо Майтимо так живо маячит перед глазами…. Но, конечно, они посмеют, он слишком хорошо знает их. Он садится, застонав от досады, и быстро закидывает огурец под кровать. Скрежет железа об дверь всё сильнее, и Карнистир спешит замаскировать наготу простынёй… но тщетно: дверь распахивается ещё до того, как он успевает прикрыться как следует. Расхристанный вид, горящие щёки — так мало свободы для истолкования, чем он тут занят… — Оу! — округлив глаза, восклицает Тьелькормо с самодовольной ухмылкой. — Знал бы, чем ты тут занимаешься, послал бы Финдарато сразу к тебе в спальню, не тратя на него своё драгоценное время! Скажи-ка, ты себя удовлетворяешь, надрачивая на светлый образ нашего кузена — или на мой? — Пошёл вон! — огрызается Карнистир, но Тьелькормо даже и не думает этого делать. — Да не нужно стесняться, дорогой братец! Я люблю понаблюдать… да и Курво тоже, — бесстыдно заявляет он. — Убирайся! — кричит Карнистир, охваченный яростью, хватает попавший под руку стакан и швыряет Тьелькормо прямо в лицо. — Оба пошли прочь отсюда! И чувствует удовлетворение: стакан достиг своей цели… но тут же его настроение портится: над головами братьев появляется голова Майтимо. — О, Морьо! Как мило ты выглядишь в таком беспутном виде! — на лице Майтимо озорная ухмылка. — Боюсь даже спрашивать, кто же причина страсти, породившей такой гнев! Издалека слышен голос Финдарато, с любопытством спрашивающий о нём, и братья, все трое, принимаются хохотать. Им всем очень повезло, что у него на ночном столике нет больше стаканов. *** Намного позже, когда его руки уже потеряли невинность и обагрены кровью родичей, а кожа покрылась бесчисленными шрамами… когда Телуфинвэ нет больше с ними — его забрали языки пламени, разожжённого их отцом… когда братья, кузены разбросаны по чужой земле… когда Нельяфинвэ вернулся из лап Моргота исковерканным навсегда — в его фантазиях начинают сверкать ножи, смердеть горящая плоть, и на языке его тлеет металлический привкус крови брата.