Господин Эльф

Вместо стука каблуков своих лакированных ботинок Юнги слышит, как снег скрипит под ногами от каждого шага. От парковки до торгового центра - метров двести сквозь нескончаемый поток людей, нагруженных детьми, собаками, пакетами, ёлками. Снежинки падают на очки – Юнги сегодня снова мало спал, и от линз болели бы глаза. Бессонница, дедлайны, головные боли из-за бессонниц и дедлайнов – замкнутый круг, в середине которого Юнги, маленький и хрупкий. Юнги, который в детстве хотел стать рождественским эльфом, а стал редактором в издательстве детской литературы. Более подходящей профессии, которая позволяет быть и эльфом, и Сантой, и принцем, и гномом, и драконом, Юнги не может себе представить. Его перфекционизм заставляет каждый раз в течение уже пяти лет встречать Рождество и Новый Год на рабочем месте, потому что сказки не могут оставаться недописанными в старом году. Иначе они забудутся, их прихватит с собой год уходящий, и дети о них никогда не узнают. До зимних праздников сейчас, когда тебе двадцать восемь, нет никакого дела, хотя в восемь лет казалось, что нет времени прекрасней. Всей небольшой семьёй они собирались у бабушки с дедушкой по маминой линии, наряжали ёлку, обменивались подарками, и было так тепло и уютно, что Юнги не мог тогда понять, отчего же в груди разрастается что-то пушистое и мягкое, щекочет сердце и заставляет улыбаться без причины? Может, это от горячего шоколада с печеньем или от бабушкиных мягких рук, которые даже зимой пахли ромашкой? Может, от коллекции дедушкиных книг, которые он собирал на протяжении всей своей жизни? Или это всё из-за улыбок родителей, когда Юнги открывал их подарки? Теперь кроме родителей и нескольких друзей-коллег ему некого больше поздравлять с Рождеством. Это будет первый новый год без дедушки с бабушкой. Завтра Юнги принесёт в колумбарий две веточки омелы и прочитает какую-нибудь рождественскую историю из одной из дедушкиных книг перед их семейной фотографией за стеклом. Но сейчас всё ещё двадцать четвертое декабря, и поход Юнги в супермаркет имеет косвенное отношение к праздникам. Дома кончились продукты, кофе и, что самое главное, корм для его собаки Холли. Родители говорят, что это бесчеловечно, заводить домашнее животное, когда почти целые сутки проводишь на работе, и Юнги знает, что он эгоист и очень плохой человек, но ничего не может с собой поделать, когда маленькое мягкое чудо лезет к нему обниматься и облизывать своим шершавым языком всё лицо. Каждый раз он извиняется перед Холли, когда возвращается поздно домой, словно муж перед женой, с той только разницей, что отношения собаки и человека более искренни. Если объявят апокалипсис, и то, наверное, будет меньше народу в торговом центре, чем в канун Рождества. Юнги даже боится, что его раздавят, но держится и защищается тележкой, которую везёт перед собой, стараясь сам никого не задавить. Закинув в тележку новую игрушечную косточку и более десятка консервов для Холли, Юнги останавливается у стенда со сладкими подарками – яркие и необычные упаковки в виде замков, ёлок, мягких игрушек из катока и покемонов привлекают к себе не только детское внимание. Смотря на всё это сладкое изобилие (чего там только нет: шоколад с различными начинками, печенье с глазурью и без, мармеладки кислотных цветов, пряники, пирожные – всё, что душе угодно), Юнги вспоминает о своей традиции, которую придумал пару лет назад. Всем издательством они собирают сладости, одежду, игрушки, предметы гигиены, словом, всё, в чём нуждаются дети, у которых нет семьи. Перед новым годом они развозят подарки по нескольким детским домам, а порой показывают спектакли по мотивам своих же книг. Для поздравления в этом году редакция уже закупилась куклами, плюшевыми мишками, конструкторами и игрушечными железными дорогами, и Юнги подумал, что вот такие сладкие коробочки будут не лишним дополнением к основным подаркам. Он записывает в телефон заметку о том, что нужно позвонить на какую-нибудь из кондитерских фабрик, чтобы сделать большой заказ, а когда отрывает взгляд от экрана телефона, быстрым движением пальцев ставя блокировку, замечает перед собой мальчика, разглядывающего коробки со сладостями. Его глаза сейчас напоминают ему глазищи Холли, когда на пороге квартиры она встречает хозяина, засидевшегося допоздна на работе. Мальчик проводит по коробкам пальцами, берёт их руки, трясет, слушая шуршание фантиков, какие возможно, пытается открыть и заглянуть, что же там внутри. Для него картонные коробки и разрисованная фольга словно сундуки с сокровищами, хотя ребёнку на вид лет шестнадать. «Вряд ли подростки способны так радоваться обычным шоколадкам. Они, скорее, будут верещать от счастья при виде блока сигарет или бутылки соджу», — думает Юнги, разглядывая мальчика с ног до головы. Мальчиком его тоже как-то странно называть, ведь они почти одного роста, и Юнги про себя снова сетует на свои метр с кепкой. На нём заношенные конверсы со стоптанной пяткой, обычные синие джинсы, обычная рубашка и сверху парка с затертыми до небольших дырок манжетами рукавов. За спиной – небольшой, незаполненный полностью рюкзак, а на голове серая шапка. Всё совершенно обычное, но от вещей веет старостью, будто сыростью даже, и ощущение, что одежда изначально не принадлежала мальчику. То, во что он одет, не вяжется с его внешностью и невинными глазами, готовыми, кажется, наполниться слезами, а от этого кажущимися ещё больше. Таких мальчиков, наверное, тысячи в Корее, но что-то в нём не так, что-то будто сломано, и ангельская внешность уже не кажется такой ангельской, и нетипичная красота его зачаровывает. Юнги думает, что это ненормально для подростка, иметь такое влияние одним лишь своим видом на взрослого, повидавшего многое, мужчину. Юнги отмирает только тогда, когда понимает, что вот уже не он один пялится на несовершеннолетнего посреди супермаркета, а сам мальчик тоже смотрит на него этими своими глазами, полными удивления, недоумения и страха. — Эй, если собрался что-то украсть, то не на того напал! — заикаясь, мямлит Юнги, нисколько не прибавляя себе авторитета. Неожиданно, но мальчик не возмущается, не бросается с оскорблениями, как поступили бы многие его сверстники, а только улыбается, замечая растерянность глуповатого дяденьки. — Если бы я захотел, то давно бы это сделал, ведь вы уже с минуту стоите здесь как статуя, — и ни тени улыбки на его лице, он становится серьезным и печальным. «Наверное, выбирает подарок для сына», — думает мальчик. — Стою, ну и что? Могу хоть лечь! — задирает нос Юнги, считая себя круче дерзливого подростка. — Дяденька, вы какой-то подозрительный, люди уже оборачиваются, — мальчик тянется к нему поближе и чуть ли не шепчет, издевается и раздражает. Раздражает тем, что чёлка у него не подстрижена и лезет в глаза, так и хочется её поправить, раздражает его большой нос, раздражают родинки и шрам на щеке (что это вообще за уродство — родинки на лице?), раздражают проколотые явно собственноручно уши. — Не подозрительнее тебя, — фыркает Юнги и сдерживается, чтобы не показать наглецу язык. Он кладёт в тележку несколько сладких наборов (чтобы попробовать и выбрать, какой лучше заказать, конечно же), и, толкая её к полкам с бытовой химией, что-то ворчит себе под нос. Этот бой за песочницу он проиграл. Юнги выбирает зубную пасту, а сосредоточиться не может и закидывает в тележку детский крем для рук, но вскоре замечает, что совсем потерял бдительность. «Это всё тот пацан, вот ведь пристал!» — чертыхается Юнги, хотя, по правде говоря, он тут единственный, кто «приставал». Почему, всё же, этот самый обычный мальчишка вывел его из буддийского спокойствия, так и остаётся загадкой. Направляясь к кассам, Юнги совсем случайно проходит мимо того отдела с подарками. Там всё ещё много родителей и их детей, но того мальчика уже нет. Юнги пожимает плечами и проверяет по заметкам в телефоне, всё ли необходимое он купил, уже почти забывая о произошедшем. Людей, кажется, стало ещё больше, приходиться катить тележку с уже оплаченными продуктами в час по чайной ложке, а потом ведь ещё тащить пакеты по снегу до машины, потому что на подземной парковке не осталось свободных мест. Не пройдя и пятидесяти метров, Юнги накрывает дежавю. Опять раздражает, опять такой обычный, но почему-то режет глаза даже в очках, будто попала соринка. Нехилая такая соринка, размером с шестнадцатилетнего подростка. Тот же мальчишка примостился на краю скамейки посреди торгового центра и складывает в тот же потрепанный рюкзак три упаковки рамёна, сникерс, два треугольных кимбапа, упаковку сосисок и бутылку воды. Пока Юнги пихают с разных сторон спешащие покупатели, парень, будто вспомнив что-то, со взглядом потерянного оленя роется в рюкзаке, из которого выпадает нотная тетрадь. Даже не замечая этого, он, наконец, выуживает с самого дна ключ от камеры хранения и, хватая рюкзак, торопится к белым ящичкам. У мальчика съехала на бок эта дурацкая и раздражающая шапка, покраснели щёки, а Юнги, пробравшись к скамейке вместе с тележкой, зачем-то поднимает с пола потерянную тетрадь. Разгибая спину, он вчитывается в непонятный почерк и произносит: «Чон Чонмук» — Чон Чонгук. — Господи боже, напугал! — подпрыгивает на месте Юнги от неожиданности. — Что — Чон Чонгук? — Не что, а кто. Моё имя, и это, — мальчик взглядом указывает на тетрадь в руках Юнги, — тоже моё. — Чем докажешь? — подозрительно щурится Юнги, от чего его глаза становятся щёлками. Мальчик, Чонгук, цокает, хмурится, и Юнги замечает, что в руке, не занятой рюкзаком, тот держит черный футляр со скрипкой. — Надеюсь, её ты не украл? — ухмыляется Юнги, чувствуя себя на этот раз победителем песочницы, но самолюбие это не утешает. Он понимает, что сморозил полную глупость. Мальчик, Чонгук, злится. Очень. Он бросает на пол рюкзак, выхватывает тетрадь из рук нерадивого дяденьки и запихивает её обратно, мучаясь с зажёванной молнией и скрипкой, которая сейчас только мешает. У Юнги — муки совести. Он жуёт губу и вид такой, как будто сейчас расплачется, пытается мальчику, нет, Чонгуку, помочь, но делает только хуже. В итоге только глаза Чонгука на мокром месте, казалось бы, из-за мелочи. Мальчик кидает в сторону Юнги полный злобы взгляд и уходит, выглядит сейчас ещё младше, даже, будто бы, уменьшившимся в росте. От этого старшему ещё больше не по себе. Юнги спешит догнать его, окликнуть, хотя не знает, что именно скажет и как скажет, когда снова увидит это совершенно раздражающее лицо. Когда надежда уже потеряна, тележка откачена в ряд к остальным таким же, а Юнги тяжело идти с четырьмя пакетами в руках, шанс сказать хоть что-нибудь этому мальчику предоставляется, когда он видит его недалеко от парковки. И Юнги не находит ничего лучше, чем: — У тебя дурацкая шапка. — Что ты от меня хочешь? Что? Что я тебе такого сделал?! — Чонгук, стоявший спиной к Юнги, поворачивается, у его ног — рюкзак и скрипка, из глаз текут слёзы, омывая родинки и шрам, а куртка всё так же расстегнута, ветер проходится по его рубашке. — Это мой способ сказать «прости». — Дурацкий способ, — всхлипывает Чонгук и трёт руками и так красные глаза, становится совсем ребёнком. — Ты где живёшь? Может, подвезти тебя? — и этот способ загладить свою мерзость тоже дурацкий, потому что сейчас девять вечера, Чонгук явно несовершеннолетний, а Юнги, выглядящий в очках и с коробками со сладостями в пакетах божьим одуванчиком, кажется совсем подозрительным. — Откуда мне знать, что вы меня не украдёте и не увезёте куда-нибудь в лес, а? — Чонгук отвечает ему тем же, и Юнги признает ничью, 1:1. Неисправимый Юнги, ничего не смыслящий в отношениях с подростками Юнги, достаёт из пакета коробку со сладостями и протягивает её Чонгуку. С маленькими детьми всегда срабатывало, — стоило угостить вкусным, и плакать ребёнок зачастую переставал. — Вы теперь ещё больше похожи на маньяка, — Чонгук глядит исподлобья, но старается успокоиться. Ему холодно, и слёзы, которые раньше могли согреть, делают хуже, превращаясь в льдинки на щеках. — И когда подростки стали такими мнительными?! — сокрушается Юнги и подходит ближе, оставив покупки на снегу. — Я всего лишь хочу извиниться и помочь, потому что ни один ребёнок, нет, человек, не будет стоять на холоде и плакать, если у него всё хорошо. — Если даже и так, то какое вам дело? — Я – рождественский эльф, и это моя работа.