То, чего я не могу себе позволить

Резкий стук в дверь звучит привычно, и я даже не вздрагиваю. – Войдите, – говорю это, не поднимая головы от очередной бездарной контрольной по Зельям. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, кто пришел: лишь один человек может ворваться в мои личные покои субботним вечером. Хотя на счет «ворваться» я, похоже, погорячился: Поттер, открыв дверь, робко топчется на пороге, опустив взгляд. – Мистер Поттер, вас не фотографируют, так что перестаньте позировать, закройте дверь и проходите, раз уж пришли. Он наконец прикрывает дверь за собой и робко встречается со мной взглядом. – Добрый вечер, профессор. Прошло три года с тех пор, как небезызвестный герой магической Британии Гарри Поттер окончил обучение в Хогвартсе. Но то ли мои воспоминания, то ли что-то еще так впечатлило мальчишку, что он до сих пор продолжает обращаться ко мне исключительно «профессор» и «сэр», часто покрываясь чуть заметным румянцем. Удивительная вежливость, которой я не мог добиться от него на протяжении семи лет. И до сих пор не знаю, в чем секрет. Хотя и догадываюсь. Вот уже в течение трех лет каждую субботу Поттер методично нарушает тишину подземелий, стуча в мою дверь. Правда, стук этот выходит робким, напряженным, искусственным. Складывается впечатление, что он полчаса стоит перед дверью, решаясь постучать. Неужели Поттер правда думает, что у меня хватит смелости его прогнать? О том, что произошло тогда, в Визжащей хижине, мы не говорим. Вообще не упоминаем событий, которые происходили в его школьные годы. Я очнулся в Мунго через месяц после того, как пал величайший злодей нашего времени. Из холодных, неохотно сказанных слов колдомедика узнал, что Гарри Поттер спас не только наш магический мир, но и меня лично. Приволок на себе в больницу, с криком заставил помогать Пожирателю, раскрыл истинную роль Северуса Снейпа в войне, просиживал ночи напролет возле моей постели. Но так ни разу и не навестил с тех пор, как я пришел в себя и днями изучал несуществующий узор на потолке в больничной палате. Да меня это, признаться, и не огорчило. Впервые после военных событий мы увиделись на каком-то мероприятии «в честь Героя» спустя два месяца. Министерство тогда особенно часто организовывало что-то подобное, приглашая иностранных министров и под шумок улаживая все дела. Он появился как раз тогда, когда мне уже наскучило подпирать собой стену и я собирался незаметно аппарировать подальше оттуда. Да пытки Лорда было проще выдержать, чем мельком бросаемые неоднозначные взгляды и бесконечные попытки взять интервью. Поттер был одет в черную парадную мантию, обычно растрепанные волосы меньше всего напоминали гнездо экзотической птицы. Сразу бросались в глаза изменения, произошедшие с ним. Казалось, мы не виделись лет пять, а не пару-тройку месяцев: спина ровная и напряженная, походка спокойная, подбородок слегка вздернут, на лице красовалась улыбка того типа, когда не хочешь улыбаться никому, но вынужден улыбаться всем. Увидев меня, он замер, видимо, решая: подойти или сделать вид, что не заметил. Но вот, нервно сглотнув, Поттер направляется ко мне. – Добрый день, профессор. Я лишь молча кивнул. После укуса Нагайны связки все еще не пришли в норму, и голос больше напоминал противный скрежет ножа по пустой тарелке. С минуту он неотрывно смотрел мне в глаза. Испытывал мое терпение? Я ответил не менее красноречивым взглядом. Поттер не выдержал первым. Он пробормотал с заметным напряжением в голосе: – Удачного вам дня, сэр, – и поспешил отойти. Я наблюдал за ним весь вечер. Спокойный, сдержанный, улыбчивый. Даже приятно, что в моем присутствии он по-прежнему теряется и заметно нервничает. Когда в субботу вечером раздался стук в дверь, я нервно вздрогнул и готов был проклясть паршивца, который посмел нарушить мое гордое уединение. Но за дверью, переминаясь с ноги на ногу, стоял Поттер. И я отступил, пропуская его внутрь. В личные комнаты. В размеренную одинокую жизнь. Преподавание, дополнительные занятия, регулярное присутствие на собраниях Ордена и постоянная готовность по первому зову отправиться на сходку Пожирателей – вот чем я жил последние годы. И когда это резко закончилось, я не знал, чем занять свободное время. Бездарные ученики днем и бокал чего-нибудь покрепче вечером – все, что оставалось. Мне неожиданно стало не хватать… не знаю, общения что ли. Это было не острое ощущение, словно потерял что-то важное, а глухое, ноющее, как боль зажившей раны. И вот на пороге нарисовался Поттер. Он мог трещать без умолку часами. Я лишь иногда вставлял язвительные замечания, заставляя его слегка смутиться, или задавал наводящие вопросы. С ним оказалось неожиданно легко. Прошлое напряжение и искры ненависти ушли безвозвратно. Иногда мне казалось, что дело во мне. Наверно, колдомедики не только яд Нагайны выпустили, но и мою бесценную желчь задели. Мне по-прежнему не составляло ни малейшего труда заставить нерадивого ученика запинаться и бежать к туалету, но прежнего удовольствия это не приносило. Особенно с Поттером. После войны он передумал идти в авроры, но вот серьезно заинтересовался артефакторикой. Обучение в Академии давалось ему нелегко, но Поттер никогда открыто не жаловался. Гриффиндорец – диагноз на всю жизнь. Я ощутил невероятный покой, просто сидя с ним в креслах в моих комнатах, лениво потягивая старое вино и слушая его голос. Иногда мне хотелось, чтобы Поттер остался. Не на ночь, а насовсем. Но я прогонял его даже тогда, когда мы засиживались допоздна и в его глазах мелькала тень мольбы о том, чтобы остаться. Я не мог этого допустить. Сегодня Поттер заметно нервничает: избегает взгляда, руки слегка дрожат. Я обеспокоенно подхожу к нему и приподнимаю голову за подбородок, заставляя посмотреть на меня. Он облизывает пересохшие губы и неожиданно сипит: – А я это… жениться надумал. Я отстраняюсь от Поттера слишком быстро. В горле становится противно сухо. Он снова опускает взгляд. – И… кому же так повезло? Поттер прочищает горло и чуть слышно отвечает: – Джинни. Уизли. Нет, правда, – добавляет он быстрее, словно я начну отрицать что-либо или отговаривать, – она хорошая. Заботливая, милая и вообще. Она в меня влюбилась еще с пеленок, – кривое подобие улыбки. Он выглядит жалко. Мне противно смотреть на него, слушая этот бред, поэтому перебиваю: – Поттер, вы о любимой девушке говорите или протухшую драконью печень пытаетесь продать? Почему ваша речь звучит так, словно вы оправдываетесь? Поттер, да полюби вы хоть… – я осекаюсь. Мне вдруг становится трудно дышать, и я не решаюсь спросить, любит ли он ее. Или любит ли она его так сильно, как… Нет, прочь глупые мысли! Поттер молчит. Потом говорит, все так же с интересом разглядывая узор на ковре: – Не хотите прогуляться? – Что?! – Ну… прогуляться. Пройтись к озеру, например. Сегодня такая хорошая погода, вот я и подумал… – Пойдемте, – я направляюсь к двери слишком быстро, словно пытаюсь убежать. Но меня совершенно не беспокоит, как это выглядит. Мы медленно идем вдоль озера и молчим. Почти черная в вечерних сумерках водная гладь похожа на стекло, которое надежно скрывает всех монстров и демонов, притаившихся в глубинах, от посторонних глаз. Тишина между нами становится невыносимой. Словно и не было этих трех лет, и он идет сейчас рядом – сын врага, ненавистный ученик, бледная копия несбывшейся мечты… Что за чушь только в голову лезет? Нет, свежий воздух явно неблаготворно влияет на мои мыслительные процессы. К поверхности рвется крик. Отчаянья, боли, страданий. А чего ты хотел, профессор? Что он до старости будет стучать в твою дверь, смущенно улыбаться, интересоваться твоим здоровьем, засыпать рядом? Так, стоп! Это нужно прекращать. Мы возвращаемся в замок, так и не сказав друг другу ни слова. В комнатах я предлагаю выпить, Поттер соглашается. Достаю огневиски и торопливо разливаю по стаканам. Он быстро опрокидывает содержимое и закашливается, но от второго стакана не отказывается. Мы просто напиваемся и мне становится легче. Мне всегда легче, когда Поттер рядом. Пытаюсь признаться хотя бы самому себе: он не просто хороший собеседник, и он дает мне намного больше, чем просто дружеские разговоры у камина. Мерлин, Поттер давал мне надежду! Которая исчезла вместе с содержимым бутылки. От количества ли выпитого или от чего еще, но до меня так ясно доходит суть происходящего, что в пору только расхохотаться и сплясать прощальный танец на костре нереализованных желаний. Старый болван! Из раздумий вырывает Поттер. Он непростительно близко приближается ко мне, глаза блестят, изучающе рассматривая мое лицо. – Профессор, – шепчет Поттер с улыбкой, – на свадебный подарок могу рассчитывать? Я теряюсь с ответом, но он ему, скорее всего, и не нужен. Поттер наклоняет ко мне голову и накрывает мои губы своими. Медленно, наслаждаясь каждым мигом, он медленно обводит их контуры языком и пытается раздвинуть, проникая внутрь. Я не сопротивляюсь, и Поттер начинает терзать мой рот: горячо, неистово, страстно. Больше всего на свете мне сейчас хочется сжать его в крепких объятиях, повалить на пол, сорвать одежду, довести до исступления медленными поцелуями и неторопливыми ласками, заставить кричать во весь голос от наслаждения, уснуть, вдыхая аромат его волос и нашей страсти… Но я собираю все свое самообладание и здравый смысл, чтобы этого не сделать. Потому что это неправильно. Потому что он пожалеет потом. Потому что мы все равно обречены. Нет, я не могу этого позволить! Роль двойного шпиона дает о себе знать: я просчитываю каждый свой шаг до мелочей и анализирую все возможные последствия. И с мальчишкой уже давно все для себя решил. Зачем ему старая собака, которую не жалели ни расчетливые хозяева, ни жизнь? Он достоин лучшего. У нас нет права ни на будущее, ни даже на короткий миг настоящего. Он обречет себя на позор и изгнание и потом никогда не сможет меня простить. Поттер все время будет оглядываться назад, пытаясь отыскать тот миг, когда он совершил ошибку. И еще хорошо, если ему не придется жалеть, что вообще спас меня. Поэтому я почти не отвечаю ему. Не целую, а лишь позволяю себя целовать. Это единственный запретный плод, до которого я могу дотянуться. Запоминаю вкус его губ, смешанный с огневиски, наслаждаюсь привкусом сладкого желания и горечи. Поттер стонет, его звуки теряются в моем горле, он прижимается ко мне, трется возбужденным членом о бедро. Я с ужасом понимаю, что готов сдаться. Но он вдруг резко отстраняется. Я едва удерживаюсь, чтобы не потянутся вслед за его губами, заставляя продолжить начатое. Но позволяю себе лишь скрестить на груди руки и слегка приподнять бровь в немом вопросе. И в этот миг я ненавижу и этот жест, и Поттера, и всю мою жизнь. Потому что я знаю ответ. Хоть так никогда и не решился задать вопрос. Глаза Поттера удивительно ясны, но глубокая зелень сейчас не успокаивает, а лишь раздражает, давит на оголенные нервы. Впрочем, он быстро опускает взгляд. – Простите… я… Мерлин! – он закрывает лицо руками, – извините, мне нужно идти, – и выбегает из комнаты. А я стою и понимаю: Поттер прощался. С мечтой? Криво усмехаюсь, а потом и вовсе разражаюсь хохотом. Мне кажется, что он вообще никогда сюда не приходил. Не было ни судорожного ожидания, ни неловкого смущения, ни этого поцелуя… Лишь пустые стаканы на столе предательски говорят, что это все было. Слишком красиво, слишком идеально, чтобы оставаться правдой долго. В следующую субботу никто не стучит в мои комнаты. Мне кажется, он просто стоит за дверью, занеся руку и не решаясь постучать. Но я не могу себе позволить пойти и проверить.