Yellow flicker beat

У них на двоих сотни невысказанных друг другу слов, предложений, обрывков фраз. Тысячи гребанных вопросов, встающих комом где-то в горле, горчащих на языке, давно забытых, почти потерянных. У них на двоих чертова безнадежность, слишком осязаемая, чтобы быть правдивой. Вливающаяся в кровь, совсем ненужная. У Роуз рыжие волосы вьются от лица крупными локонами и на бледной коже отчетливо видна россыпь веснушек, таких детских, слишком милых. Скорпиус отводит взгляд за мгновение до того, как возможность быть пойманным была бы почти осязаема. Запоминает лишь ее глаза — мили и мили потерянных изумрудных лугов где-то на отшибе, такие спокойные, такие уверенные. Ему до боли, до покалывания в кончиках пальцев хочется подойти и дотронуться. Ощутить наконец тепло ее кожи, поверить (хотя бы так), что она вполне осязаема, не плод его больной фантазии, не глупый образ зараженного ею мозга. Он бы душу продал только за одно прикосновение, легкое, почти невесомое, к золоту ее волос или к созвездиям веснушек, неважно. Но она ускользает, и Малфою остается лишь отпускать — в который раз, сам не помнит, да и не надо, давно привык, почти смирился. Бесконечность — далеко не предел, если самое дорогое тебе никогда не будет твоим. И тогда ты можешь считать боль в триллионах, откладывая на карте все новые и новые пункты ваших коротких встреч: терять ее тебе приходится не впервые. Иногда Скорпу кажется, он все это заслужил. Тогда, пару лет назад, когда гордо проходил мимо, даже не глядя. Тогда, когда бросал надменный взгляд, игнорируя живой интерес. Тогда, когда с губ сорвалось ненужное, такое неправильное «грязнокровка». Не помогли ни месяцы тихих «прости», когда ее ладонь в миллиметре от его, ни долгие, невыносимо сильно заполненные чувствами (осознал наконец) взгляды. Она терялась быстро, почти моментально, исчезая с его радара, пропадая и растворяясь где-то там, в милях отчаяния, далеко от него. И ее шепот, тихий-тихий, такой горький, почти потерянный «нет, Скорп, нет»; и ее слезы, убивающие его изнутри, бисеринками стекающие с молочно-белой кожи; и ее взгляд, зеленый-зеленый, такой далекий, совсем не родной, когда он ждал с надеждой, сжимая в руке ее тонкие холодные пальцы, — все прошло. Осталось где-то там, на задворках сознания, покрываться пылью и черстветь, отдаваясь болью в грудине реже и реже. И теперь, спустя столько лет, у них на двоих ничего не осталось. Разве что воспоминания, пропитанные гребаной грустью. У Роуз любящий муж и двое детей, новая должность в Аврорате и стук каблучков по мостовой. У нее глаза яркие, почти ослепляющие своей изумрудной глубиной, улыбка на красивых губах и голос мягкий, никак не забытый. У Скорпа тысячи дней, проведенных в душном одиночестве покрытого пылью и плесенью особняка, и ничего не сулящее будущее без нее. У него взгляд потерянный, слишком печальный. У них на двоих — ничего общего. А все, что было, давно превратилось в прах.