Yellow flicker beat

Джеймс жмурится от палящего солнца и прикрывает ладонью глаза, пытаясь рассмотреть яркий силуэт на фоне сливающегося в лучащуюся горящую массу опадающего за горизонт солнца и пропаленной им земли. В паре футов от него, подскакивая, отплясывает девчонка, и ее длинные рыжие волосы, не собранные в привычный хвост, разлетаются от едва-едва ощутимого ветерка. Август обдает их невыносимым жаром, и это тепло, проникая сквозь кожу намного глубже, почти касаясь внутренностей, вытекает за шиворот тягучей негой, заставляя поддаваться искушению снова и снова. Роуз хохочет, не обращая внимания на брата, и ее босые ноги быстро-быстро семенят на одном месте, когда она пытается провернуться в прыжке, а в итоге падает. Летит вниз и хохочет-хохочет-хохочет, пока он подхватывает, делая несколько быстрых шагов навстречу. Ее горячие ладошки смыкаются на его шее, и Джим чувствует глубокое сбитое дыхание, жаром опаляющее кожу, и она, все еще смеясь, спрашивает: — Ты всегда собираешься ловить меня? — Если потребуется, то да, — его ответ и тронувшая губы ухмылка исчезают в чистой зелени ее глаз, когда Роуз смотрит на него дольше положенного мгновения и не отводит взгляда. Маггловский термометр наверняка показал бы сейчас больше сотни градусов, думается Джиму, но по коже почему-то пробегают холодные мурашки. И правда — ее пальцы почти ледяные, когда она касается подушечками основания его шеи, а затем утыкается носом куда-то в ключицы, заставляя его потерять дыхание на долгие пару секунд. Он бы сморщился, нахмурился, сделал бы что-то, но лишь молча ожидает, когда она прекратит. — А где твое излюбленное «хватит, Рози?», — передразнивает она, улыбаясь. Джеймсу бы поднять руки, освободиться от ее объятий и отступить назад, как можно дальше, а лучше и вовсе уйти. Навсегда, наверно? Потому что это преступно ведь, любить ее. Это положено делать отцу, брату, возлюбленному, но никак не ему, Джеймсу Сириусу Поттеру, не ему, черт возьми. Своей привязанностью он ее губит — эта мысль всплывает в его голове почему-то чаще всего. Но он не может. Не избавляется от наваждения, не убирает рук с ее тонкой талии, такой, что ему под силу полностью ее обхватить, обхватить и прижать к себе, чтобы никогда-никогда не отпускать. Ни за что на свете. Он и не отступит назад, потому что иначе ему не почувствовать запаха ее волос, что-то с ромашкой и медом, может быть, с чабрецом. Что-то легкое, едва-едва уловимое, чуть терпкое и такое родное. Болеть ею входит куда-то под кожу, сродни вирусу. Роуз пропитывает его с головы до ног, от первой и до последней мысли. Иногда Джиму кажется, он сходит с ума. Ее губы горячие, сухие, проходятся по его щеке в миллиметре от уголка рта, слегка задевая, будто дразня. Джеймс глядит на нее сверху в низ и видит лукавый, полувопросительный взгляд. Хочется отвернуться, но он не может. Не тогда, когда Роуз так близко. — Я ничего не боюсь, — зачем-то шепчет она, уже не улыбаясь, — ничего-ничего, Джим. Агустовское солнце спускается за горизонт, последними лучами окропляя землю перед тем, как скроется до утра, и его жар, невыносимый, плавящийся в воздухе, повисает над ними, растопляя последние мысли в голове. Джеймсу Сириусу трудно дышать, и скапливающаяся внутри буря грозит вырваться наружу, сметая все на своем пути. Багряный закат золотит волосы Роуз медными прядями, рождаясь подрагивающим желанием дотронуться в кончиках его пальцев. Мир останавливается лишь на мгновение. Неправильное мгновение, когда Джим впервые за последние несколько лет ничего не боится, касаясь ее губ своими губами.