Yellow flicker beat

Никто не говорил, что будет так. Так… больно, одиноко, пусто внутри? Как — так? Так, что хочется закрыть глаза и никогда-никогда их не открывать? Так, что сердце сжимается до размера минимального, пока пропускает и пропускает свой ритм, когда он рядом? Так, что лучшее — это не быть. Совсем, до конца, отчаянно и безуспешно — раствориться раз и навсегда. Интересно, такое возможно? Никто не говорил. Никто не предупреждал. Никто и намека ему не оставил, давая понять, всего на мгновение, что боль — единственное, заставляющее чувствовать себя живым. Если бы Альбус знал, если бы просто понял раз и навсегда, то никогда-никогда не сказал бы того первого «привет», сбитого от быстрого бега, ломкого и неправильного. Никогда бы не поднял голову, заглядывая в прозрачные, будто вода на озере ранним утром, голубые глаза. Никогда не слышал бы в ответ простого, быстрого «привет, я Скорп». Тогда жизнь сменила бы ориентацию. Тогда мир был бы куда лучше, куда правильнее. Теперь, к сожалению, уже поздно. Альбус не знает, как так вышло. Как случилось, что один-единственный человек стал центром его маленькой, сжатой по максимуму Вселенной. Как получилось, что он, Альбус Северус Поттер, нашел и потерял свою родственную душу, своего лучшего друга, свою самую большую, самую неправильную и оттого еще более желанно-болезненную любовь, Скорпиуса Малфоя, так быстро, так неосторожно? Альбус закрывает глаза. Альбус задерживает дыхание и ловит-ловит-ловит каждое его слово, каждый его вздох. Колокольчиком в ушах звенит ласковый смех малышки Роуз, протягивающей руку к плечу Скорпа, и болезненно-бледное лицо Ала непривычно озаряется улыбкой: просто взгляд Малфоя скользит по его чертам, останавливаясь, наверное, впервые дольше обычного. Ломкие ребра внутри готовы разойтись в стороны, позволяя единственное — забрать уже, наконец, кровоточащее сердце из груди, позволив ему конвульсивно сжиматься в чужих — родных, любимых — ладонях. Альбус не верит в Судьбу или Предназначение, но готов хоть душу дьяволу продать, чтобы один раз, на секунду, не дольше, ощутить тепло его кожи в своей руке. Слова режут слишком — больно, с размаху, глубоко. Скорп выкуривает вторую сигарету подряд, выпуская вместе с дымом из легких простую истину, до которой он, Альбус, был слеп такое долгое время. — Мы же и не друзья вовсе, ты знаешь ведь? Если сердце может остановить свой ход на пару мгновений, то, наверное, с ним только что такое случилось. Глаза беспечно жжет соленой влагой непролитых слез, будто им, глупым, того и надо, что скатиться по бледной коже, совсем как у девчонки, совсем как у слабака. Малышка Роуз любит повторять, что плакать — совсем не зазорно, ничуть не глупо. Но ей, девчонке с бесконечным океаном добра внутри — как понять, что единственное, что внутри Ала осталось — чертовы слезы наперевес с глушащей болью, почти пустой, отупляющей. Иногда Альбус думает, что мог бы справиться. Мог бы решить, что жизнь ничуть не кончена, на одном человеке не завинчена. Но потом он смотрит в зеркало, проникая вглубь черноты собственных зрачков, почти бесконечных, таких одиноких, и понимает: это совсем другая история.