Yellow flicker beat

Они говорят: ненавидеть проще. Они говорят: стоит только выпустить пар, раскрыть свои чувства, и все пройдет. Исчезнет, как исчезает утром туман над лощиной перед Норой. И ничего тогда больше не будет. Не будет как прежде. Роуз дает ему листок и ручку. Роуз не психолог, нет, просто где-то прочитала (она ведь умная, она ведь может справиться со всем на свете). Альбус ей беспрекословно верит, сжимает в тонких пальцах холодный металл и ждет дальнейших указаний. У нее голубые глаза невероятно спокойные, будто совсем надежные, что ли, убаюкивающие. Солнце трется своей невидимой щекой о рыжину ее густых кудрей, и Алу только руку протянуть — ощутить легкое покалывание тепла на своей прохладной коже. — Рисуй, что хочешь. Что чувствуешь, что думаешь… Пиши что-то, если считаешь нужным, — и голос ее весь такой легкий, журчащий в его ушах. Будто она и правда волнуется, будто он и правда имеет значение. Альбус чуть щурится от лучей и проводит линию. Рисует черточку слишком короткую, чтобы иметь какой-либо смысл. А потом разжимает пальцы — звук ударяющейся о столешницу ручки неприятный, разбивает мягкую тишину раннего утра между ними, клокочет в дурманом потянутом сознании. Роуз знает его тайну и принимает это как что-то само собой разумеющееся. Альбус понимает, что-то, чему стал невольным свидетелем, нужно скрыть ото всех. Иначе что? Ее слезы, родительское молчание наперекор ожидаемым крикам, собранные вещи и — прощай все родное — только кожаная куртка его старшего брата на ее худеньких плечах да его руки на ее талии, будто скрывающие от всего мира. Вселенная чертовски неправильная в своих взглядах. Потому что три из них запутались в треугольнике больном, неестественном, а четвертый медленно сходит с ума, не зная, как выпустить клокочущий внутри гнев. Альбус не может сказать, когда это началось. С его первого тихого «привет» не тому человеку не в том месте, или с той ночи, когда рука Джима свободно поднималась по голому коленку Роуз вверх, а он смотрел и ничего-ничего не говорил? Знает лишь, что теперь все слишком запутанно, и им, чертовым подросткам с драмами в голове, себя самим не спасти. Ну, а кто поможет? Остается лишь уповать вот на что — здравую голову с рыжей макушкой и покусанными губами, что плачет по ночам, сжимая в пальцах подушку (Ал знает, Ал видел). Скорпиус пропитан весь — от головы и до пят — любовью не к нему. Ловит каждое слово ее пухлых губ, смотрит в прозрачные голубые глаза и верит-верит-верит, что теперь — оно их то же навсегда, не иначе. Скорпиусу хочется надеяться (никто ведь не запрещает), что из них двоих никто не любит больше (просто потому что Роуз вообще-то не любит нисколько), и что ее улыбки все-все настоящие, не вымученные, не фальшивые. Он ошибаться не привык — не умеет — и поэтому ждет, не сегодня-завтра она ответит свое «да», и они сбегут. Так просто и наивно, скажете вы. Альбус может лишь усмехнуться: это вот «не сегодня» — оно ведь самое честное, что было у них. Роуз улыбается устало. Не потому, что проблемы душат, накрывая с головой, не потому, что смотреть на Скорпа попросту больно — он ведь и не узнает так никогда — лишь потому что все вокруг чертова ложь, и ей из нее путь только один: сдохнуть, наверное, проще всего. Роуз следит взглядом за пальцами Джеймса, исчезающими у нее под юбкой, и не может (не хочет, правда?) что-то менять. Это мерзко и неправильно, да. Но это ее, Роуз, выбор. Мир простит ей одну ошибку? Ала гнев охватывает каждую секунду, когда он глядит на него — ублюдок с копной светлых, аристократических волос и с глазами-убийцами, не иначе. Гнев этот тлеет подспудно в самом его сознании, наружу не вырывается, истребляя внутренности самостоятельно, без подсказок. Альбус не верит в счастливые финалы, поэтому пробует лезвие да по венам, но чертова Роуз со своей смекалкой спасает раз за разом. И ему уже кажется: если бы действительно хотел умереть, то сделал бы это, не ожидая, пока двери ванной откроются, и она влетит, падая на колени подле него. Ему смешно и больно от одной мысли: он ведь знает, что сам потопил ее. Помнит, как сказал пьяному Джеймсу, что Роуз просто девчонка, такая же, как и все. Он, почти наверняка, был слишком зол на нее. Она, почти наверняка, держала за руку Скорпа. Альбус не готов повторять тот вечер: ее всхлипы, его крики, хлопнувшая двери и глубокая, всеобъемлющая тишина вокруг. Будто мир умер, пошел прахом. Может, было бы проще предать. Предательство всегда лучший выход: никаких сожалений и глупой драмы. Минутное чувство превосходства, не иначе. А потом — пустота гложущая, всеобъемлющая, затрагивающая самые темные уголки сожженного больной любовью сердца. Альбус устал верить в глупые детские сказки, поэтому не улыбается (как обычно) на вопросительный, внимательный взгляд кузины. Сжимает сухие губы в тонкую линию и впервые позволяет тлеющему пламени завладеть разумом. Протягивая руку, обхватывает тонкие пальцы, стискивая почти до хруста. На лице Роуз не дергается ни одна черточка. Она смотрит ему в глаза, пытаясь отыскать в темных просторах знакомого, любимого Ала, но встречает лишь силу, справиться с которой не может априори. Он шепчет тихо-тихо, почти беззвучно, но она будто читает по губам: — Может, для нас всех лучший выход — смерть? Альбус больше не боится умереть. Альбус боится лишь быть чудовищем.