Комната под крышей

      Раритетный мотоцикл недовольно фыркает, испуская черное облако дыма, но все же послушно притормаживает у крыльца, заставив своих пассажиров по инерции качнуться вперед. Нацу, снимая шлем, дергает уголком губ — надо бы движок глянуть, пока старик совсем кони не двинул от нагрузки — и привычным движением выпинывает подножку из пазов. Старый друг устало клонится влево, чуть поворачивая руль, словно в преддверии долгожданного сна склоняя голову к плечу.       Пора бы перестать одушевлять вещи, мелкий, — звучит шальная мысль в голове голосом старшего брата, — хватит цепляться за прошлое.       Где-то за грудиной на долю секунды становится холодно — кажется, под ребрами вспорхнула прозрачными крыльями остроперая метель и столь же стремительно скрылась в глубине души, ожидая, когда дверь для нее снова приоткроется. А Нацу, что уж греха таить, совсем не хочет оказывать ей такую услугу.       Он ведь всего лишь человек. Такой обычный, ничем особо и не примечательный: работа — дом — работа, иногда перерыв на кислый кофе из автомата, мимолетные объятия возлюбленной, короткий трехчасовой сон, и вновь по кругу. Колесо, мать его, Сансары замучилось, наверное, раз за разом совершать обороты. Остановить бы его, да все не с руки, а возвращаться к былому иногда даже приятно.       Вот только, думает он, не в этот раз, скрестив руки на груди и невесело глядя на крыльцо знакомого до оскомины дома.       — Нацу? — в голосе жены слышится беспокойство, припорошенное легким налетом сочувствия и понимания. Изящная рука ложится на его правое плечо — кожа старой куртки чуть поскрипывает от этого прикосновения. — Все в порядке?       Он позволяет себе блекло и, наверное, не слишком натурально улыбнуться — не может посмотреть на себя со стороны, так что Эрзе явно виднее, что за гримаса искажает его лицо на этот раз. И, судя по чуть сошедшимся к тонкой переносице бровям, ей это не слишком-то по нраву.       — Конечно, — он кладет свою ладонь поверх ее и мягко сжимает, чувствуя широкий ободок обручального кольца на тонком пальце — клятва, скрепленная золотом, поцелуем и старым обрядом. — Все нормально, не переживай, — он покидает место за рулем и подает руку своей спутнице, глядя в такие родные глаза, — на днях забежим к Лис? Я обещал помочь с проводкой еще на той неделе.       — Почему бы нет, — мягко ведет плечами женщина, но руку покорно принимает, звонко стукая каблуками по начищенным плитам тротуара. Мягко сжимает его сильную ладонь, хитро приподняв уголки алых губ. Нацу моргает: каждый раз, когда жена улыбается, он влюбляется в нее заново, как мальчишка. Глупо, беспечно, так нелепо, но любит вновь.       Ты замечательная, — хочет сказать он, но привычно проглатывает теплые слова и знакомо, чуть иронично, усмехается, притягивая спутницу за талию к себе и перехватывая длинные тонкие руки в попытке увлечь женщину в шутливый танец. Эрза вздергивает тонкие брови, но поддается и с тихим смехом позволяет ему сделать несколько шагов в духе любительского танго. Прямо на улице.       Так просто и так естественно, что дыхание перехватывает у обоих. Она по-настоящему улыбается, знакомым движением переступая с ноги на ногу и чувствуя, как край пальто мягко хлопает ее по колену. Тонкие женские пальцы крепко переплетаются с мужскими, и Эрза раскручивается на пару шагов вперед, тут же чувствуя, как ее властно тянут назад. Вновь оказавшись в уютных объятиях, женщина всем телом приникает к своему мужчине и, обхватив узкими ладонями его смуглое лицо, припадает быстрым поцелуем к смеющимся губам.       Рядом. Всегда рядом. Как и должно быть ее избраннику.       — В горе и в радости? — шепчет она, оглаживая пальцем тонкий едва заметный шрам, пересекающий темную бровь и нижним концом касающийся уголка глаза.       — В горе и в радости, — без тени сомнения подтверждает ее муж.       И она знает, что он не лжет.       Шутливый обмен клятвами уже стал привычкой. Эрза думает, улыбаясь уголком алых губ, что это немного по-детски — словно каждый раз им обоим требуется вот такое простое словесное подтверждение тому, что они до сих пор вместе, до сих пор любят. Да, это может казаться странным со стороны, но ей нравится вновь и вновь слышать заветные слова из уст своего визави. Что уж тут лукавить: всегда приятно убедиться в том, что ты отдал свое сердце правильному человеку.       Над их головами шелестит краснеющими пятиконечными листьями девичий виноград, цепкими лозами оплетя стену из белого кирпича. Осенний пурпур, кажется, впивается в поверхность старой кладки, тонкие плети вплетаются в каждую трещину, цепко хватаются за каждую шероховатость.       — Красиво, — замечает Эрза, улыбаясь краешком аккуратных губ.       — Ты права, — звучит в ответ. — Как и всегда. Не то чтобы я в тебе сомневался…       — Эй!       Нацу смеется, опускает руки и тянет жену за собой к двери, ведущей в просторную парадную. Старые петли недовольно скрипят, впуская гостей на лестничную клетку. Драгнил мысленно пересчитывает ступени, поднимаясь на второй этаж, и, подняв свободную руку, жмет на чуть облупившийся дверной звонок: за дверью слышится короткая мелодия — кажется, что-то из позднего Моцарта, — и звучат знакомые шаги.       Щелкает замок. Мужчина, отворивший дверь, выглядит несколько удивленным, закидывая на плечо белое кухонное полотенце, о которое до того явно вытирал перепачканные мукой руки. Белая пыль небрежными пятнами украшает его черную рубашку и кислотно-розовый фартук, на котором крупными алыми буквами красуется «KISS THE COOK!».       — Мы не вовремя? — интересуется Нацу, окидывая хозяина квартиры насмешливым взглядом.       — Да не то чтобы, — пожимает плечами тот, отзеркалив его шутливый тон, и недоуменно приподнимает темную тонкую бровь. — Твои визиты, как обычно, непредсказуемы, мог хотя бы позвонить, я бы приоделся, как подобает, — он переводит взгляд на улыбнувшуюся шутке миссис Драгнил и галантно кивает в ответ. — Рад видеть, Эрза, дорогая. Заходите, раз пришли, — он пропускает нежданных гостей в аккуратную квадратную прихожую и, повернувшись спиной, молча скрывается за дверью, ведущей в кухню: знает, что те последуют за ним.       Пара с пониманием переглядывается.       — Как всегда гостеприимен донельзя, — хмыкает Нацу себе под нос, Эрза вторит ему коротким смешком, отлаженным движением накинув свое пальто на близстоящую вешалку.       — В этом вы с ним похожи, — лукаво замечает она.       — Ну, хоть в чем-то, — без видимого воодушевления пожимает плечами ее супруг, направляясь вслед за хозяином квартиры с таким видом, будто его смертельно оскорбило пренебрежение со стороны «встречающего». Эрза-то знает, что Нацу просто хорохорится, и потому с улыбкой спешит за ним.       Кухня окутывает гостей ароматом ванили и запеченных яблок. На звук их шагов сидящая у окна девушка поворачивается и расплывается в приветливой улыбке: изумрудные глаза сверкают неподдельной радостью. Легкая, тонкая и лучащаяся она бросается навстречу, заключая в теплые объятия сразу обоих. Эрза смеется, когда ее муж пытается со страдальческим выражением лица высвободиться из на удивление крепкого захвата.       Стоящий у плиты мужчина удостаивает эту сцену недовольным взглядом и скрещивает руки на груди. Вкупе с зажатой в пальцах кухонной лопаточкой это выглядит слишком уж забавно, и Нацу не может сдержать ехидного замечания:       — Переквалифицировался в домохозяйку, братец? Розовый тебе к лицу, — и тут же обращается к уже отошедшей от него девушке: — Мавис, ты на него положительно влияешь! Продолжай в том же духе, и однажды из него выйдет прекрасная женушка!       — Помалкивал бы, — уязвленно хмурится мужчина, нервно теребя злосчастную лопатку. — Иначе я припомню, как ты пытался испечь те вишневые кексы для вечеринки, — он притворно округляет глаза и прикрывает рот ладонью. — Ой, надо же, уже припомнил! Как неловко, — в глазах его нет и намека на раскаяние, — однако я точно помню, что теми углями с вишневым ароматом можно было бы без зазрения совести растопить стоящее во дворе барбекю, — он хлестко ведет лопаткой в сторону и деловито переворачивает ей зарумянившийся на сковороде панкейк. — В дождь растопить, даже, я бы сказал, в ливень — так они ярко тлели.       — Не знаю насчет барбекю, — ничуть не обидевшись, замечает Нацу, по-хозяйски расположившись за обеденным столом и подвинув к себе вазочку с конфетами, — однако сердце одной дамочки они помогли мне растопить, — он подмигивает закатившей в шутку глаза Эрзе и выуживает из вазы особо приглянувшуюся сладость, завернутую в темно-зеленую обертку (что-то там с орехами — Нацу не вчитывается).       — Эрза просто поняла, что в противном случае ты траванешься собственной стряпней и не дотянешь даже до своего двадцатилетия, — готовый панкейк аккуратно приземляется сверху на стопку своих румяных братьев, источая пар и уже знакомый яблочный аромат.       — Да брось, все не так плохо было, — Нацу откусывает половину конфеты и блаженно прикрывает глаза. — Ты просто завидуешь, Зер.       — Было бы чему, — в отместку пожимает плечами его собеседник, откладывая лопатку и стягивая через голову ужасающий розовый фартук. — Я-то не рискую приготовить нечто ядовитое на завтрак и умереть, уткнувшись перекошенным лицом в тарелку с горелой яичницей.       — Твое недоверие к моим кулинарным талантам неоправданно и ничем не подтверждено, хмурая ты задница.       «Зер» в ответ только закатывает глаза, чем вызывает у своей сожительницы приступ неподдельного веселья. Она, будучи ниже своего мужчины на добрую четверть, притягивает его в объятия и буквально заставляет наклониться, чтобы запечатлеть звонкий поцелуй на испачканной в муке щеке.       — Мы вас оставим, — щебечет она, мягко хватая за руку с улыбкой наблюдающую за перепалкой Эрзу и уводит ее в соседнюю комнату, где им предстоит обсудить какие-то сверхважные женские дела и секреты, в которые ни Нацу, ни уж тем более его брат вникать не имеют ни малейшего желания. Мужчины провожают своих спутниц долгими взглядами.       На кухне повисает тишина. Лишь скворчит масло на медленно остывающей сковороде да едва слышно жужжат секундной стрелкой висящие на стене часы. Хозяин квартиры несколько долгих мгновений наблюдает, как Нацу вяло ковыряется в вазочке с конфетами, выискивая что-то на его взгляд съедобное, а затем молча отодвигает объект пристального внимания гостя в сторону и садится напротив, вопросительно вздернув темную бровь.       — В чем дело? — в голосе его слышен вежливый интерес, который, как знает глава АРИСП, ему совсем не свойственен. — На тебе лица нет.       — Скажем так, — без всякого энтузиазма отвечает Нацу, комкая в пальцах зеленый фантик и раздраженно отбрасывая его в сторону, — мое лицо осталось на попечении самобичевания и депрессии, — он криво ухмыляется, встречает прямой и строгий взгляд темных глаз брата и раздраженно выдыхает: — Ой, Зер, вот только не надо так на меня смотреть, мне не пять лет, в конце концов.       — Я знаю, сколько тебе лет, — отрезает старший брат, скрещивая руки перед собой и выглядя при этом максимально строго: так, будто действительно пятилетку отчитывает. — А еще у тебя на лице написано, что тебе хреново. Выкладывай. Просто так ты ко мне никогда не приезжаешь. Еще и с женой.       Нацу со вздохом трет ладонями глаза, ощущая, как на плечи давит эмоциональная усталость. Последние дни выжали из него все соки, и он чувствует себя так, словно его несколько раз пропустили через пресс, а после спустили на дно Марианской Впадины с камнем, привязанным к шее.       — Один из… из моих людей в больнице, — произносит он, замявшись. — Позвоночник — вдребезги.       Он не смотрит на брата. Куда угодно, только не на него: столешница, вазочка со злосчастными сладостями, собственные руки и колени, стопка яблочных панкейков, остывающая плита, кроваво-красная ваза на подоконнике, прозрачный тюль с ромашками — наверняка, его Мавис выбирала: Зереф бы никогда на такую гадость не согласился. Нацу хочет под землю провалиться, лишь бы не видеть осуждения в темных глазах своего единственного родственника.       — В этом есть твоя вина? — в интонациях нет ожидаемого холода, только спокойствие.       Рациональность, которую зачастую не знающие Зерефа люди путают с холодностью и равнодушием, Нацу в брате ценит и всегда ценил. Именно эта самая рациональность и помогала им обоим в свое время избежать многих бед. Многих, но не всех.       Нацу как-то нерешительно и подавлено поводит плечами, сплетя пальцы в замок. Осуждающие взгляды Редфокса и Фулбластера всплывают в памяти: они его не винят в произошедшем, но он-то!.. он-то знает, что не остановил, не дернул назад, не спорил до хрипоты, чтобы заставить вернуться, чтобы не дать Стингу рвануть сквозь дым в этот полыхающий ад.       — Это моя ответственность, — хрипло выдыхает он, — это мои люди, я…       — Твоя вина в этом есть? — Зереф прерывает его решительно, хмуря темные брови. — Посмотри на меня и ответь на вопрос, Нацу, — его рука крепко, до боли, сжимает смуглое запястье брата, вынуждая того поднять глаза. — Да или нет? Мне не нужно твое нытье. Оно никому не нужно, если быть до конца откровенным.       Слова хлесткие. Бьют наотмашь, как если бы это была пощечина — болезненная, ожидаемая, но отрезвляющая. Такая, что превращает мальчишку, когда-то игравшего с огнем на заднем дворе своего дома, в мужчину, несущего ответственность за свои ошибки.       Нацу долгие секунды смотрит в глаза брату. Ответ горчит правдой на языке, ядом непрошенных слов грозит сорваться в новое обвинение самого себя во всех бедах человечества, красной кровью встает у горла, рискуя хлынуть наружу в тот же момент, как разомкнутся непослушные губы. Но стоит ли произносить это вслух? Жизнь научила, что всегда стоит думать дважды, прежде чем сказать то, о чем после можно пожалеть.       Виноват ли он в том, что чужая жизнь оказалась под угрозой? В том, что полез следом, игнорируя всякие правила, желая спасти, дать шанс выжить, увидеть утро другого дня? В чем состоит его вина на самом деле? Уж не в том ли, что он продолжает заниматься самоедством вместо того, чтобы жить?       — Нет.       Зереф удовлетворенно кивает, но прекращать на этом тяжелый разговор вовсе не намерен. Он коротко вздыхает, щурится понимающе. Нет в нем этого приторного сочувствия, которым щедро расплескиваются окружающие, едва узнав о положении дел — только принятие данности. И к тому же он всем своим видом призывает и своего собеседника.       — Ты его спас.       Нацу согласно мычит, понимая, что это вовсе не вопрос, а констатация факта, а затем с кривой усмешкой качает головой.       — Едва ли это можно назвать спасением.       — Он ведь все еще жив, значит спас, — отрезает Зереф, и в голосе его слышно вполне ожидаемое недовольство. — Прекрати себя жалеть и увидишь, что в этом действительно нет твоей вины.       — Я знаю, — кисло звучит в ответ.       — Но ты в это веришь? — вкрадчиво спрашивает хозяин дома. — В то, что в случившемся ты не виноват?       Взгляд антрацитовых глаз кажется остекленелым — по ним не понять, какая буря бушует внутри сидящего напротив человека. Но Зереф знает его. Знает настолько хорошо, что порой это пугает. Бывший некогда идеалом для своего младшего брата, теперь он смотрит на сидящего перед ним мужчину, но видит в нем все того же надоедливого растрепанного мальчишку, который сжимает в руках сдутый красный мяч и не желает прослыть слабаком в глазах старшего.       — Тебе ответить честно или можно соврать? — наконец произносит Нацу с долей иронии, от которой за столько лет так и не смог избавиться.       — Соври.       Кривая усмешка уже, кажется, приросла к его губам. Не отмыть, не стереть и поверить ей невозможно.       — Да, верю.       И если Зереф лишь понятливо склоняет голову и подталкивает к брату тарелку со злосчастными панкейками, то прислонившаяся спиной к чуть приоткрытой двери Эрза Драгнил отходит в сторону и обращает тоскливый взгляд на окно, за которым в хмурое осеннее небо взвиваются алой волной подхваченные ветром листья девичьего винограда.