Комната под крышей

      Люси ликует.       Она прижимает к груди папку со своими рисунками и тихо смеется, едва сдерживая торжествующие вопли: когда-то излишняя впечатлительность и эмоциональность едва не довела свою обладательницу до беды. Если бы когда-то она поддалась своим чувствам, а не разуму, то сейчас бы у нее ни было ни единого шанса получить долгожданное место в любимом издательстве.       Если бы…       — Охренеть, — смуглая рука неаккуратно перелистывает сразу несколько толстых листов в ее скромном альбоме. — И это ты нарисовала?       — Ну… да?       — Серьезно? — юноша хмурится, да еще и с таким видом, будто собеседница чем-то его до смерти обидела. — Ты еще смеешь сомневаться в своем таланте?       — Но я…       Довольно сильный подзатыльник заставляет ее вскрикнуть от боли и оборвать свою речь.       — Да за что?!       — Чтобы я больше не слышал такого тона, ясно? Ты отлично, блин, рисуешь. Какого черта ты все еще не учишься в художественной школе, а?       На тихий ответ, что у нее нет денег, друг только злобно фыркает и прижимает ее к себе левой рукой, заставляя ткнуться холодным носом в теплую ключицу, скрытую под серой мятой футболкой.       — Я найду тебе деньги, Лу. Даю слово.       Люси встряхивает головой. С каждым разом, все больше времени проводя здесь, в Магнолии, в родном когда-то городе, она чувствует, как ее все больше переклинивает: воспоминания так и норовят вспыхнуть в самый неожиданный момент и крепко так пристукнуть по голове. Она будто наяву ощущает крепкий подзатыльник, отвешенный ей в наставление знакомой до боли рукой.       Интересно, как он сейчас? Что делает?       Нет, девушка моргает и дает себе мысленный пинок, ни капли не интересно. Ее это вообще волновать не должно, черт возьми. Не хватало еще впасть в ностальгию по былым денькам и упустить бесценные мгновения настоящей жизни. Хотя, с отцом бы она была бы не против встретиться: просто чтобы показать, как сильно он в ней ошибался. Доказать, что этот старый скряга и чурбан сильно просчитался, так наплевав на собственную дочь.       Она кладет папку в свой поношенный рюкзак и забрасывает сразу обе лямки на одно плечо. Женщина, назвавшаяся Эрзой, ушла куда-то, прихватив с собой несколько ее рисунков для более подробного изучения, а сама Люси задержалась в местном небольшом буфете, где пекли невероятно ароматные булки, а на стенах висели вырезки из когда-то выпущенных журналов. Изучая цветастые страницы и обложки, аккуратно вставленные в широкие резные рамки, художница даже не заметила, как издательство почти опустело и что буфетчица — полненькая светловолосая женщина — уже недовольно глядит в ее сторону. Все-таки в воскресенье всем очень хочется быть дома, а не пропадать на работе.       Люси думает, что ей чертовски повезло.       Она хватает из плетеной корзинки свежее яблоко — сочное, зеленое и, наверняка, ужасно кислое. Буфетчица недовольно фыркает и демонстративно закрывает кассу. Люси смешно и неловко. Она, кивнув на прощание этой незнакомой женщине, чуть ли не вприпрыжку покидает помещение и, перекидывая фрукт из руки в руку, выходит наконец-таки из издательства, полной грудью вдыхая влажный осенний воздух.       Но на душе, на душе-то у нее весна!       Ей хочется улыбаться — такое глупое, иррациональное желание показать всем окружающим, какой счастливой она, Люси Хартфилия, может быть. Вопреки всему.       В то же время что-то громкое, рычащее и пугающее отвлекает ее от осознания своей везучести. Девушка вздрагивает и, недоуменно вскинув тонкую светлую бровь, оборачивается — у входа, у самых ступеней тормозит мотоцикл. Старый мотор чихает, труба исторгает почти черные клубы дыма. Водитель отработанным движением покидает сидение и выдвигает подножку. Мотоцикл глохнет, недовольно фыркнув перед тем, как окончательно прекратить тарахтеть.       Мужчина стаскивает с себя шлем и свободной рукой проводит по волосам, взлохмачивая их и приводя в полнейший беспорядок. Кожаная куртка — старая, затертая с несколькими оторванными клепками — неряшливо обтягивает его сильные широкие плечи. Вокруг шеи небрежно обернут серовато-белый шарф, расшитый под змеиную чешую.       Люси кажется, что весь мир вокруг нее в один миг начинает расползаться трещинами, как стеклянный замок, стены которого закидали камнями. Потому что она знает этот шарф, эту куртку и эту старую чихающую груду металлолома. А еще она знает этого человека, что сейчас, неуютно ежась под порывами прохладного ветра, с усталым видом опирается на сидение своего мотоцикла, явно кого-то ожидая.       Если она сейчас побежит, то это будет выглядеть странно, да?       — Эй, заучка, хватит грызть гранит науки, зубы обломаешь, — юноша, насмешливо улыбаясь, слабо дергает ее за туго заплетенную косу, вынуждая оторваться от книги. — Пошли, что покажу…       Девушка закатывает глаза и демонстративно громко захлопывает толстый фолиант, поднимая столп пыли.       — Если это очередная статья про размножение в учебнике биологии, то я тебя прибью, Нацу. И вообще, что ты тут забыл? Как тебя охранник пропустил?       Драгнил улыбается только шире и хватает ее за руку, увлекая за собой прочь из библиотеки — подальше от всех этих мертвых языков, писателей и ученых, как любит он выражаться. Ему претит вся эта тягомотина. Ему нужна настоящая, реальная жизнь, а не копание в старых книгах, на которое тратит свое драгоценное время Люси Хартфилия.       Они покидают уютную тишину библиотеки и выходят на улицу (к явному неудовольствию девушки). Она угрюмо поправляет изящные очки, сползшие на кончик носа, и осуждающе вздыхает:       — И что? Ну вытащил ты меня…       Она не договаривает, так как взгляд ее замирает на явно в спешке припаркованном на тротуаре мотоцикле. Выцветшая и облупившаяся краска, изодранное сидение и покрытый ржавчиной металл — все это представляет собой довольно жалкое зрелище для человека несведущего, но для нее то, что этот мотоцикл вообще стоит на колесах, кажется настоящим чудом.       — Ты все-таки собрал его?!       Нацу выглядит просто до неприличия счастливым, стоя по правую руку от нее и сияя, словно начищенный пятак.       — Я молодец, правда?       Люси смеется, обнимая друга за шею и запечатлевая на его щеке целомудренный поцелуй. Он краснеет и, смущаясь, шутливо отпихивает ее в сторону.       Конечно, помнит Люси, спустя две недели мотоцикл вновь заглох и сколько Нацу не пытался, но трогаться с места тот категорически отказывался. Однако тогда это была для них двоих настоящая победа — девушка знала, как дорог этот мотоцикл был для ее друга. Единственного настоящего друга, о котором она когда-то могла только мечтать.       Яблоко со стуком падает на землю, выпущенное из ослабевших пальцев.       Магнолия — чертов город загубленной памяти.       Осторожно, словно боясь в любой момент оступиться, девушка делает несколько неровных шагов назад, отступая к одной из высоких толстых колонн, за которой и прячется, прижимая подрагивающие руки к груди. Ей хочется испариться, исчезнуть, распасться на молекулы, стать прозрачным облаком пыли, но сбежать — сбежать малодушно, так, как сбегает вор, спрятавший за пазухой величайшую драгоценность этого мира — собственную душу.       Она вжимается спиной в холодный мрамор, зажмуривается и глубоко-глубоко вдыхает — так, что легкие начинают болеть. Ей нужно успокоиться, а не принимать поспешные решения в пылу паники.       Какого, господи боже мой, черта?!       Люси закусывает нижнюю губу, разворачивается, опираясь ладонями на гладкую поверхность, и боязливо выглядывает из своего укрытия, опасаясь быть замеченной.       Нацу Драгнил — проклятое наваждение из ее прошлого — и не думает исчезать. Он по-прежнему стоит, опираясь на свой мотоцикл, и кутается в старую куртку, спасаясь от прохладного осеннего ветра. Люси невольно щурится: он стал выше, взрослее, мужественнее. И мотоцикл его на ходу, хотя когда-то казалось, что он никогда больше не сдвинется с места.       Но все равно ей кажется, что на какое-то мгновение некое жестокое божество вытолкнуло ее в прошлое.       Нацу серьезен. Нет на его лице той когда-то светлой, вечной улыбки, что таилась в уголках его губ даже тогда, когда не было повода для веселья. Теперь это уже не тот пылкий, способный осветить весь мир своим светом юноша, плюющий на трудности. Сейчас перед Люси стоит во всей своей красе высокий, широкоплечий серьезный мужчина, что, чертыхаясь сквозь зубы, достает из внутреннего кармана пачку сигарет и глубоко затягивается, чиркнув газовой зажигалкой.       «Он курит? — художница удивленно моргает и неловко постукивает пальцами по мрамору. — С каких пор он курит?»       Ей до дрожи хочется подойти к нему. Просто взглянуть в глаза и улыбнуться, как это было когда-то, когда не было меж ними этой пропасти в семь с половиной лет, когда они еще могли обняться, не рискуя переломить друг другу ребра, когда Нацу Драгнил готов был для нее свернуть горы, а она для него — опустить небо на землю с помощью своего любимого телескопа и атласа. Когда они вместе лежали на их холме, покрытом белыми полевыми ромашками, и, держась за руки, смотрели на звезды.       Будто все это было вчера.       Будто все это было в прошлой жизни.       И когда она успела взрастить в себе эту беспомощность? Ведь раньше она бы наверняка бросилась навстречу старому другу, забыв про все обиды и наплевав на долгую разлуку. Но не теперь — нынче смелости не хватает.       Или она просто стала умнее.       А сигарета в его руках тлеет, ссыпается пеплом к ногам. Нацу выглядит усталым, даже несколько побитым — он неловко потирает челюсть. Люси видит, как горько опущены уголки его губ, как он чуть сутулится, будто Атлант, сбросивший с болящих плеч вес всего мира, как медленно прикрывает глаза и столь же неспешно открывает их, хмуро уставившись в одну точку. В его взгляде — пелена задумчивости.       Такого Нацу она не знает. Это не ее друг. Это совершенно другой, чужой человек, надевший на себя знакомую до малейших черт маску. Как же время может менять людей… Неужели и она со стороны выглядит так же чуждо?       Слышится тихий шелест вращающейся входной двери. Девушка, будто пойманный на месте преступления вор, вздрагивает и спешно прячется за колонной, молясь всем известным и неизвестным богам, чтобы ее не заметили. Цокот каблуков по плитам кажется ей смутно знакомым: Эрза недоуменно хмурится, заметив лежащее на земле яблоко, легонько толкает его ногой — так, что фрукт выкатывается на дорогу, — и аккуратно перехватывает сразу несколько папок с какими-то бумагами, что прижимает к груди.       Люси слегка удивлена: она думала, что женщина давно уже ушла. Однако то, что происходит дальше, вовсе выбивает художницу из колеи.       Нацу Драгнил тепло улыбается, и эта улыбка стирает все те черты усталости и горечи, что всего несколько секунд назад читала в его лице девушка. Он спешно делает последнюю затяжку, бросает сигарету на асфальт, тут же туша ее подошвой своего кроссовка, и взбегает по ступеням так, будто делает это каждый божий день — столь естественны, выверены его движения. Он легко подхватывает папки из рук улыбнувшейся ему Эрзы и тут же, будто дразнясь, принимается пролистывать одну из них. Люси с ужасом узнает тот самый файл с ее рисунками.       Ей хочется выбежать из своего укрытия и отобрать папку у смеющегося мужчины.       Как может он… после того, как сам…       Однако Эрза опережает ее, — девушка чувствует небывалое облегчение — отбирает документы и этой же папкой едва ощутимо бьет Драгнила по голове.       «Когда ты повзрослеешь? — смеясь, укоряет его женщина. — Если бы я знала, что ты будешь перерывать мою корреспонденцию, то точно не согласилась бы, чтоб ты меня забирал с работы».       Нацу выглядит так, словно ему пять лет и у него только что отобрали леденец. Люси знает это его выражение до мельчайших деталей. И что-то болезненно тянет где-то в груди — ностальгия?       «Ты обещала мне голых женщин».       Голос его чуть приглушен расстоянием, но от звука его Люси вздрагивает. Одно дело — просто заметить на обочине своего старого курящего знакомого, другое — услышать его голос спустя долгое время и понять, что говорит он не с тобой. Люси сжимает пальцы в кулаки. Ей вновь хочется сбежать, но любопытство берет верх, и она продолжает наблюдать за тем, как секунда за секундой ее больное воспоминание приобретает реальный облик.       «Ничего я тебе не обещала, беглец».       Нацу фыркает, словно кот, которого окатили из лужи.       «Хватит уже. Я ж не специально».       «Знаю, родной, знаю, — Эрза мягко касается его щеки и тянется навстречу. Мужчина охотно позволяет ей себя поцеловать: коротко и бережно, так, как целуются брат и сестра — в щеку. Люси вновь жует нижнюю губу: так целуются люди очень и очень близкие. Как бы она ни отрицала, но видеть этот короткий поцелуй ей отчего-то очень неприятно, даже больно. — Поехали домой».       Нацу кивает и, сплетя их пальцы, ведет женщину к мотоциклу. Эрза отстегивает второй шлем и отлаженным движением надевает его, а потом перекидывает ногу через сидение и опускается позади водителя, крепко обхватив того за талию и зажав папки меж их телами.       Мотоцикл чуть прогибается под весом сразу двух пассажиров и, взвизгнув старыми шестеренками, трогается с места.       Колени подгибаются, и девушка сползает на землю, пряча лицо в ладонях. На душе и легко и тяжело одновременно — очень странное, непривычное ощущение, будто на груди ее только что лежала огромная бетонная плита и тут она резко превратилась в пыль, но вот чувство тяжести осталось.       Глухой чавкающий хруст заставляет ее поднять голову: несчастное яблоко брызнуло соком из-под колеса случайной машины. Зеленовато-белая мякоть размазалась по асфальту.       Отчего-то на долю мгновения Люси кажется, что этим яблоком была она.       Но это всего лишь на долю мгновения, верно?