Так или иначе

      Как странно это было, приходить в этот дом, стоять в центре гостиной, прислушиваясь к оглушающей тишине, оглядывать идеальное убранство, на котором не было ни песчинки пыли и знать, что он пуст. Что обойдя все комнаты и заглянув в каждый уголок, ты никого не найдешь. Что даже если твой крик эхом раздастся по всему участку, никто на него не придет.       Стоило бы уже с этим смириться, но даже по прошествии шести месяцев это оставалось невозможным. Сделать это было равнозначно тому, чтобы признать − все действительно закончилось. Она пыталась всеми силами, но что-то продолжало тянуть ее к этому особняку, бывшему некогда колыбелью всего города, и ждать. И когда время, которое она специально для этого отводила, подходило к концу, девушка возвращалась обратно в мир, существовавший за пределами этого величественного дома. И краски блекли, и чувства притуплялись, потому как каждый день походил на предыдущий, представляя собой вереницу одинаковых и полных рутины недель и месяцев. Ей трудно было признаться в этом, но стоило этому месту опустеть, как из города словно выкачали все волшебство. Его источник испарился, оставив после себя лишь белые стены и почти выветрившийся аромат жасмина. Словно его и не было.       Если бы она рассказала сыну, где проводит часы каждую неделю, то мальчик бы расстроился. Если бы она рассказала родителям, куда ходит по выходным, пока весь город еще спит, то заслужила бы их неодобрение. Если бы она рассказала Голду, что этом дом стал для нее отдушиной, то он нарек бы ее умалишенной. И, наверное, они все были бы правы. Но она не могла иначе. Ведь она замечала тоскливые взгляды сына, которые он бросал на единственную сохранившуюся фотографию, где был запечатлен с приемной матерью. Ведь она подмечала напускную радость, которую изъявляла ее мать, собираясь по утрам в мэрию. Ведь она видела замершую фигуру антиквара, не единожды стоявшую изваянием у черты города. Она не была слепой. Казалось, все вокруг ослепли.       Все получили то, что хотели. Генри − сказку, о которой так много читал. Родители − королевство, которого их лишили. Голд − тайную власть, о которой принц и принцесса даже не догадывались. Горожане − удовлетворение от свершившейся справедливости. Она − родителей, о которых мечтала. Только потеряв, мы осознаем, чего лишились. Девушка понимала это выражение с кристальной ясностью. Она лишилась себя. Настоящей себя, которой была все эти двадцать восемь лет. И стала тем, кем ее все хотели видеть − героиней.       Выдохнув, она засунула пальцы в задние карманы джинс и развернулась на пятках, покидая дом и мысленно обещая себе, что больше никогда в него не зайдет.       − Мисс Свон, какой приятный сюрприз, − голос Голда встретил ее на крыльце. Ростовщик смотрел на нее со спрятанными на дне болотного цвета глаз ухмылкой и пониманием.       − Голд, − безэмоционально поприветствовала его блондинка. − Что вы здесь делаете?       − Могу задать вам тот же вопрос, − улыбнулся мужчина. − Но не буду, потому что знаю на него ответ. Что касается меня: решил на днях, такой дом пропадает, не порядок. Все-таки у Реджины был отличный вкус. Подумываю сделать из него магазин. Или музей, и пугать им школьников. Придет день, и все произошедшее станет отдаленным воспоминанием давно ушедших дней, о которых мы будем рассказывать своим детям. И о злой и жестокой Королеве, непременно.       Эмма презрительно взглянула на антиквара, понимая: то, что он сейчас говорит − лишь прелюдия. А терпением последнее время девушка не располагала.       − Ближе к делу, Голд.       − Удивительно, как люди, принесшие нам столько боли и горя, могут иметь такую власть над нами, не так ли, мисс Свон? С ними тяжело, но без них вдвое тяжелее. Я бы назвал это синдромом кнута, − пропел Румпель, оглядывая белоснежный дворец и останавливая свой проницательный взгляд на блондинке.       − Не понимаю, о чем вы, − приняла защитную позицию Эмма. В душе она отлично знала, о чем он говорит. Но знать − это одно. Признать − совсем другое.       − И достижение желаемого уже не кажется таким... желанным. Но кому я это все говорю, вы ведь это знаете лучше меня, − мужчина уже открыто смеялся, оценивая заледеневшую фигуру перед собой. Он предвидел все это задолго до ее рождения и теперь наслаждался разыгрываемой пьесой. Актеры его не подводили, исправно играли свои роли. А он терпеливо ждал. Уж что-что, а ждать Румпель всегда умел.       − Вы несете ересь, Голд, − выходя из себя, выплюнула девушка, обходя его и бесцеремонно задевая плечом. Ее светлые волосы мощной волной развевались на ветру, попеременно ударяясь о красную куртку.       Голд дождался, пока ее фигура исчезнет за поворотом, а затем обернулся к дому, воздевая глаза к двери.       − Пора бы тебе уже вернуться, дорогуша, − проговорил он, а затем медленно развернулся в сторону выхода и пошел прочь.

***

      Эмма целый месяц останавливала себя от желания свернуть на знакомую дорогу. Страх вновь встретить Голда был сильнее желания оказаться в уже родных стенах. Но последнее все-таки победило, и вот Эмма осторожно подходила к особняку, в который раз поражаясь окружающему порядку. Реджина наверняка поставила какое-нибудь защитное заклинание, дабы сохранить участок в идеальном состоянии.       Девушка зашла внутрь дома. Однако сегодня простого нахождения в гостиной особняка было мало. Оглянувшись, Эмма закусила губу и осторожным шагом ступила на ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж. В какой-то момент они показались ей бесконечными, и она уже готова была дать задний ход, но неразумное желание зайти в святая святых было всепоглощающим. Эмма знала, что не имела на это никакого права, но, по правде говоря, кому было какое дело? Так что похоронив внутри любые колебания, она распахнула дверь первой комнаты, попавшейся ей на пути.       Спальня Генри казалась кричаще пустой. Так выглядели комнаты детей, оставивших этот мир по известным только Богу причинам. Их родители просто не могли найти в себе силы что-то там изменить, поэтому и делали из детских спален что-то вроде святилища, куда входили с трепетом, скорбью и мольбою. Они продолжали протирать игрушки и застилать постель, отказываясь принимать тот факт, что эти ритуалы никогда не вернут им ребенка. И несмотря на то, что Эмма видела в своей жизни многое, взгляд, брошенный в полутьму бывшей комнаты сына, принес ей тяжесть в груди. Она поспешила закрыть дверь и перевела дух.       Ей даже не нужно было думать дважды, прежде чем открыть дверь, располагавшуюся напротив комнаты Генри. Какая мать лишит себя удовольствия проснуться в объятиях ребенка, которому достаточно было лишь преодолеть ширину коридора и оказаться в спальне родителя? Вот и Реджина не смогла. Эмма была матерью недавно, но даже она понимала, что куда легче спится по ночам, когда ты находишься как можно ближе к своему ребенку.       Комната была обставлена в духе Реджины: кремовые стены и бежевое постельное белье, дорогая мебель и простор. Но несмотря на обилие светлых тонов, здесь было холодно. И Эмма подозревала, что так было и в присутствии Королевы. На кровати, поверх одеяла, лежала пустая рамка для фотографий. Она прекрасно знала ее, потому как такая же стояла на комоде в их с Генри комнате. Повернутая к стене. Генри до сих пор считал, что скучать по Реджине − постыдное дело. Эмма взяла ее в руки и покрутила в руках, пытаясь восстановить изображение. На фотографии Генри был еще малышом. Он доверчиво и с интересом смотрел в объектив камеры, пока руки Реджины обвивали его маленькое тело, а щека прижималась к коротким темным волосам. И в этом взгляде, направленном в сторону фотографа, было столько интимного, что Эмма каждый раз чувствовала себя чужой. Генри выглядел очаровательно, а Реджина преступно красивой. Они идеально дополняли друг друга: оба черноволосые и улыбающиеся, пойманные на камеру в свой, пожалуй, самый счастливый момент в жизни.       Отсутствие фотографии натолкнуло ее на размышления, что Реджина забрала ее с собой. Как единственный кусочек от этого мира. И Эмма не могла ее в этом упрекнуть. Злость на эту женщину прошла, оставив после себя лишь пепел и опустошение. Но вопросы, которые она не могла задать никому, кроме нее, продолжали терзать ее мысли. Зачем она это сделала? Что случилось тогда, много лет назад, что посеяло внутри ее сердца такую беспощадную жестокость и ненависть? Как она растила все эти годы Генри и почему так и осталась одна? Но главный вопрос, надоедливым клопом впивающимся в голову был − Где она сейчас? Что вообще представляет из себя "изгнание"? Она родилась в этом мире и понятия не имеет, что стоит за этим наказанием. Про сжигание на костре ведьм она, разумеется, слышала, даже читала. Но вот "изгнание"...       Эмма положила рамку обратно на постель и окинула взглядом комнату. Из нее открывался отличный вид на башню с часами, которые простояли недвижимыми в течение двадцати восьми лет. Да, Королева не смогла лишить себя удовольствия любоваться на плод своих трудов каждодневно. Возможно по утрам она специально подходила к окну и подолгу стояла, наблюдая за остановившимися стрелками. Затем подходила к зеркалу и как в мультфильме спрашивала свое отражение: "Не я ль на свете всех милее и румянее и белее?" И, видя отсутствие морщин и других признаков старения, по-детски радовалась этому успеху.       Покачав головой, Эмма отбросила в сторону эти мысли. Реджина никогда бы себя так не повела, потому как для нее проклятие стало не способом сохранить себе вечную красоту и молодость, а лишь средством свершить свою месть. Все остальное шло лишь приятным бонусом.       Когда время стало поджимать, девушка затворила за собой дверь и спустилась на первый этаж. Вышла из особняка и лицом к лицу столкнулась с единственным человеком, которого уж точно не ожидала здесь увидеть.       − Мэри Маргарет? − мать обомлела, увидев дочь, и сделала несколько шагов назад, тушуясь под удивленным взглядом. Ее прелестные черты исказил страх.       − Эмма? Что ты тут делаешь?       − В участок поступил звонок. Кто-то решил пошутить и сказал, что из окон дома идет дым, − не моргнув глазом, солгала блондинка, внимательно глядя на брюнетку.       − Странно, кому бы это понадобилось делать? − искренне недоумевала принцесса, избегая зеленых глаз дочери.       − Ты не ответила, − заметила Эмма.       − Я пришла... мне нужно было... Реджина забыла... − так искусно врать как Эмма Белоснежка не умела. Не приходилось. Она сбилась в словах, окончательно запуталась и замолчала, глядя на Эмму с примесью вины и боли. − Если Дэвид узнает об этом...       − Узнает о чем? − решила дойти до истины Свон.       − О том, что я скучаю по ней, − призналась Мэри Маргарет, глядя себе под ноги. − О том, что периодически прихожу к ней в дом и сижу на диване, вспоминая то время, когда мы жили в Королевстве, и она была женой моего отца. Самое лучшее время в моей жизни: Реджина посвящала мне всю себя, ежеминутно. Она многое дала мне, Эмма, и многому научила. Я обязана ей, ведь если бы не она, я бы так и осталась эгоистичной капризной девочкой, не видящей дальше своего собственного носа.       Эмма оторопело посмотрела на мать. Сказанное осело в пространстве между ними напряженным облаком, пока блондинка сталась переварить услышанное. Периодически приходит? Если уже даже ее мать посещает особняк, то уж Генри наверняка тоже приходит сюда, просто скрывает это так же тщательно, как это делала и Мэри Маргарет, пока не встретила собственную дочь на пороге дома своего изгнанного врага.       − Не говори Дэвиду. Он не поймет, − попросила Эмму Белоснежка, продолжая виновато глядеть на пол крыльца.       − Не скажу, − пообещала она.       − Он не видел ее такой, какой видела ее я, − обронила брюнетка.       − Какой?       − Полной юношеского очарования, надежд, мечтаний и светлой, чистой любви, − помолчав минуту, ответила Мэри Маргарет. Женщина огляделась вокруг и встретилась взглядом с зелеными глазами Эммы, в которых плескалось искреннее изумление.       − Что ты ей сделала? − чуть требовательным голосом спросила Эмма, минуя вопрос "Куда все это делось?". Человек не становится за один день помешанным на мести психопатом, оставляя все человеческое позади. Для этого нужна веская причина. Для Эммы это всегда был поступок. Именно его достаточно было, чтобы она по-другому взглянула на человека, чтобы в ней поднялась злоба на него, чтобы она вылилась в недостойную выходку. У Реджины, как считала она, цепочка была та же.       − Это долгая история, Эмма. Да и сейчас она уже не имеет значения, − проговорила Мэри Маргарет.       − Имеет, для меня имеет. Я хочу знать, за что боролась, − полным каких-то новых эмоций голосом произнесла Эмма. − За что я лишила своего сына матери и за что стала тем, кем являюсь.       − Она хотела убить тебя, Эмма. И была опасна для Генри, для всех нас, − заметила брюнетка.       − Уж что-что, а Реджина никогда не сделала бы своему сыну ничего плохого. Я же, как полагаю, побочный продукт ваших сложных и многовековых отношений, о которых я до сих пор ни черта не знаю. И под обстрел попала только по признаку семейной принадлежности. Скажи мне, почему она так тебя ненавидит? Ненавидит всю нашу семью?       Звенящий голос разрезал тишину. Мэри Маргарет опустила худые плечи и прислонилась спиной к колонне, у которой еще недавно разгневанные жители хотели разорвать Королеву.       − Я стала причиной, почему она лишилась человека, которого любила, и была вынуждена связать себя узами брака с моим отцом, − безэмоциональным голосом произнесла женщина. Ее красивые голубые глаза остановились на двери за спиной дочери, словно перед ними проносились картинки тех событий. − Я была ребенком, когда впервые встретилась с Реджиной. Она была такой... солнечной, яркой, доброй. Нежной. Ее красота ослепляла, а чистота и искренность обезоруживали. Она жила мечтами и любила весь мир, находя в нем что-то прекрасное. Это я переняла от нее, − одними губами улыбнулась Мэри Маргарет. − Реджина спасла мне жизнь, когда мы с отцом совершали путешествие из другого Королевства. Я увидела ее и влюбилась. А когда ты любишь, то не хочешь отпускать. Мой эгоизм не позволил это сделать, и отец сделал ей предложение. Мечта любой девушки − стать Королевой. Как мне казалось. Но это не была мечта Реджины. Она любила, и ее избранник был ниже ее по статусу. Кажется, он был конюхом. Ты видела Кору, а мне довелось познать ее коварную натуру − она бы ни за что не допустила этого брака. Ее власть над Реджиной была сильной, я даже не знаю, любила ли она ее. Хочется верить, что да.       − Одним вечером я увидела их вдвоем, Реджину и этого конюха. Мне было так обидно, ведь она предала меня. Предала моего отца. У нее могло бы быть все: прекрасные, дорогие украшения, почет и любовь наших подданных. Я не могла поверить, что она может променять моего отца, меня на отношения с этим юношей. Это позже, спустя годы, я поняла, что неважно, к кому тебя приведет любовь. Конюх, пастух... − на ее глазах выступили слезы, и брюнетка сморгнула их, заставляя несколько капель упасть на щеки. − Она попросила меня сдержать секрет от ее матери, но Кора... мне показалось, что она действительно желает ей счастья. Она была такой чувствительной, внимательной, и я решила, что Реджина просто неблагодарная, потому как лишает себя заботы такой женщины и грозится потерять ее. Потерять маму. Это ведь самое страшное проклятие для любого ребенка. Я призналась ей, что они хотят бежать, − не обращая внимание на широко распахнутые глаза дочери и побледневшее лицо, Белоснежка решила полностью открыть ей двери их прошлого.       − Как?...       − Я была ребенком, потерявшим мать. И я любила Реджину и не хотела, чтобы она тоже ее лишилась. Мне казалось, что я поступаю правильно...       − Ведь это не конец истории? − бесцветно спросила Эмма.       − Кора вырвала ему сердце на ее глазах, а через неделю Реджина стала моей мачехой. Теперь конец.       Эмма поняла, что долго задерживала дыхание, когда грудь стала болеть от недостатка кислорода. Она выдохнула, но тяжесть, образовавшаяся после этого признания, осталась. Вне всякого сомнения Эмма не стала одобрять все действия Королевы, но понимать ее чуточку лучше − возможно. Предательство Нила она так и не смогла простить, но мстить ему не собиралась никогда. Но Реджина была другой. Для нее месть стала необходимостью, смыслом существования. Она просыпалась с этой мыслью и засыпала с нею же. Ей не нужно было думать о том, как прокормить себя и устроиться на работу с судимостью, о чем неминуемо пришлось задуматься Эмме сразу после выхода из тюрьмы. Она была из другого мира: сибаритство стало катализатором ее ненависти, которая приобрела безумные масштабы.       − Значит, я лишила Генри матери, потому как ты когда-то предала ее, − прошептала Эмма, прислоняясь спиной к двери.       − Милая, Генри будет без нее лучше... − начала было Мэри Маргарет, но ярость, вспыхнувшая в глазах дочери, опалила ее взрывной волной.       − Лучше? Лучше без матери? Тебе было хорошо без матери? А мне? Или ты думаешь, что сейчас мы сможем наверстать все упущенное и делиться друг с другом секретиками, как ни в чем не бывало? − вскричала Эмма. − Это не тебе приходится наблюдать, как он по ночам встает с постели и берет в руки их фотографию. Как долго смотрит на нее и беззвучно плачет, а потом ставит на место и ложится обратно в постель, а его плечи подрагивают, и он силится остановить себя, ведь он не один в комнате. И никогда не упоминает ее в разговоре, потому как ты − чертова Белоснежка, и он сделал выбор в твою пользу. Он считал, что помогает тебе, помогает этому гребаному городу, а на деле лишился человека, который был с ним все одиннадцать лет, и теперь смотрит на него лишь с рамки фотографии. Думаешь, он не тоскует по ней? Черта с два, Мэри Маргарет. Просто Генри еще слишком мал и считает, что таким образом предает героев. Героев, которые лгут, изворачиваются и разлучают мать с ребенком. Это не она тогда положила меня в деревянный ящик и отправила восвояси в штат Мэн, надеясь, что моя жизнь удачно сложится. Это решение принимали вы. И только вы ответственны за это. На Реджине уйма грехов, но не этот.       Эмма прижалась головой к двери и закрыла глаза, вздрагивая всем телом. Боже, ну ладно Мэри Маргарет, Дэвид, но она-то чем думала, когда соглашалась на это? Какой она герой после этого? И как ее родители могут мнить себя героями после этого? Как они могут спать после этого? Спокойно жить, пока Генри ночами утирает слезы, а она с остановившимся сердцем наблюдает за ним, боясь пошевелиться и выдать себя?       − Эмма, мы поступили так, как подсказывало нам сердце.       − Нет, − отрезала Эмма, глядя на мать пустым взглядом, − вы поступили так, как вам подсказал Голд. И теперь несчастен мой сын. Но кому какое дело, когда у вас есть Королевство и дочь, за которой не надо подтирать сопли и укачивать по ночам.       Обойдя мать, Эмма сделала все возможное, чтобы не соприкоснуться с ней телом. Казалось, случись это, и клеймо позора окажется и на ней. Хотя она и так его чувствовала: прямо под ребрами, выгравированным на сердце.