Передозировка

We donʼt talk anymore Мы больше не разговариваем, Like we used to do Как раньше. We donʼt love anymore Мы больше не любим друг друга. What was all of it for? Ради чего было всё это? Oh, we donʼt talk anymore О, мы больше не разговариваем, Like we used to do… Как раньше…

      Ранее утро, свежий воздух, что разрывает лёгкие изнутри, и чашка бодрящего эспрессо — что может быть лучше? Ичиго считал это своим личным пределом мечтаний. Он не был любителем больших изысков, поэтому прозаичность его стиля жизни была вполне объяснимой. Выделяться он не любил, однако это у него с рождения получалось лучше некуда — кричащие волосы цвета спелых апельсинов говорили всё ненужное ещё до того, как он открывал рот. Так он и жил: спокойно и не торопясь, в своё удовольствие, но не наглея — данное качество с лихвой окупалось природными данными.       Рассекая замощённую площадь перед главным офисом корпорации, в которой он имел честь работать вот уже три года, Куросаки лишь ловил на ходу развевающийся галстук и глотал свежий кофе в картонном стакане. До отметки «настрой на рабочий лад» с каждым глотком оставалось всё меньше и меньше, и Ичиго прикинул, довольный собой, что как раз успеет допить свою порцию утренней бодрости до того, как перешагнёт порог классической застеклённой со всех сторон офисной высотки. Мысль о том, что утро начинается очень даже недурно, тихонько зажужжала в голове, когда он с кем-то столкнулся на дороге.       Его карие глаза зло посмотрели на нарушителя спокойствия, брови сомкнулись возле переносицы. Ичиго хотел тут же в грубой форме высказать данному неуклюжему индивиду своё недовольство тем, что по его вине он только что чуть не пролил оставшийся кофе на белоснежную рубашку…       Хотел, но не стал этого делать. Потому что голова вновь опустела, стоило только взглянуть на неё.       Да, это была она. Снова. Куросаки не верил в судьбу, но подумал, что она явно большая шутница. Хотя, если она и дальше будет сводить их вместе, Ичиго решил, что сильно уж и не против подобного расклада.       Он быстро пробежался по ней голодными глазами: свободная шифоновая блузка с длинным рукавом молочного оттенка имела заманчивый вырез из-за отсутствия пары пуговиц и открывала интересный вид на алебастровую кожу её ключиц, при этом прикрывая как раз-таки всё, что нужно; угольная юбка-карандаш чуть ниже колена соблазнительно облегала её потрясающие бёдра, а явную разницу в росте, пусть не полностью, но компенсировали высокие каблуки изящных чёрных лодочек.       Если бы она не двинулась, отступая от него, Ичиго так бы и стоял до скончания веков, оглядывая её с ног до головы. Но она сделала шаг назад, поэтому Куросаки отмер следом, попутно гадая, заметила ли она его чрезмерно долгий взгляд. Впрочем, его это не слишком волновало.       — Извини, — коротко бросила она, слегка поджимая губы и поправляя смоляные волосы, собранные на макушке едва ли заметной заколкой. Он должен был признать, что обожал, когда она закалывала волосы — её шея казалась тогда ещё длиннее.       В голове Ичиго невольно вновь мелькнули картинки — ему так нравилось прикасаться к её шее… чувствовать её пульс губами…       Он глубоко вздохнул — в лёгкие, обожжённые утренним ветерком, вторгся аромат её духов. И Ичиго не мог понять — залечило это его раны или же обожгло ещё сильнее.       Однако то, что Куросаки стало куда жарче, наводило на очевидный ответ.       — Взаимно, — ответил он, приподняв краешек губ. Его глаза опасно взглянули на неё, но почти сразу наткнулись на некий холод её больших аметистов, поблёскивающих на солнце и отливающих лиловым. Она примирительно хлопнула ресницами, легко кивнула и направилась прямиком ко входу в здание, ритмично стуча каблучками.       Её походка, он успел отметить, была столь же обворожительной, в принципе, как всё, что в ней было. Поэтому, не считая зазорным заглядеться на неё секунд эдак десять, Куросаки хмыкнул, залпом выпил оставшийся эспрессо, чуть поморщившись оттого, как обжигающее тепло обволокло горло, и, выкинув стакан в ближайшую урну, продолжил свой путь до работы. Он намеренно дал ей пару минут, чтобы дождаться лифта, задержавшись в холле — он прекрасно знал, что ещё одна незапланированная встреча с ним на сегодня ей совершенно не нужна.       Конечно, она ведь Рукия Кучики — одна из лучших работников фирмы, и лишние слухи ей ни к чему. Как, впрочем, и очередное напоминание о её «самой большой ошибке» в лице Куросаки Ичиго. Ичиго считал её подход к ситуации немного глупым, однако свои мысли он предпочитал держать при себе — в конце концов, ему впервые в жизни было почти так же неловко из-за того, что случилось.       Ичиго зашёл в лифт с парой знакомых из своего отдела и, не вслушиваясь в их болтовню, прикрыл глаза, чувствуя на губах сладкий привкус воспоминаний.       Прошло всего две недели, а он помнит всё, как будто это было вчера. Вечер, конец рабочего дня, и они в очередной раз поцапались — это стало каждодневной традицией с того момента, как её перевели в их отдел — она была весьма талантлива. Он спровоцировал её — кто спорит, но вот последствия — уже не его рук дело. Формально.       Она раздражала его, раздражала и раздразнила — он мечтал лишь о том, как бы заставить её замолчать. И он заставил. Ох, и это того стоило… Он подумал тогда, что готов стерпеть от неё всё, что угодно, если все их ссоры впредь будут заканчиваться французскими поцелуями на его рабочем столе.       А потом всё было как в тумане: дикость, губы на её шее и ниже, к чертям сбившееся дыхание и её тонкие пальцы в его волосах. Помнится, они даже опрокинули графин с водой и испортили пару-тройку важных бумажек… Он впервые увидел её с распущенными волосами, и сказать, что её встрёпанный вид с поалевшими щеками не завёл его, было бы самым тяжёлым преступлением против человечества.       Он не успел насладиться бархатом её кожи — в дверь постучали, причём весьма некстати. Они судорожно привели себя в порядок, он даже заметил, как у неё тряслись руки. А стоило только двери открыться и впустить на порог Исиду, как она схватила свой пиджак, что всё-таки пал жертвой в их сражении, и молнией вылетела из кабинета, стараясь казаться бесстрастной, но всё же стыдливо опустив лицо. От её присутствия остался только крышесносящий аромат её духов, не успевший пока что вылететь в форточку, да промокшие насквозь бумаги для босса, как напоминание о том, что могло произойти между ними, но не произошло.       Куросаки подумал, что надо было отдать должное Исиде: его давний друг долго гадать о случившемся не стал, лишь отвесил шпильку о том, что Ичиго, как всегда, выбрал не лучшие место и время, а также, хмыкнув, добавил, что вновь оказался прав и ждёт свои законные триста долларов.       Да, он поставил неплохие деньги на то, что к концу квартала эта парочка в корне поменяет полярность своих чувств друг к другу, и да, он, как и всегда, чёрт побери, оказался прав, но сейчас не об этом.       Ичиго хмыкнул, неспешно покидая лифт и направляясь к своему небольшому кабинетику в дальнем углу, машинально бросая взгляд на соседнюю дверь — закрыта, но не заперта, значит, Кучики уже на своём рабочем месте. Да, судьба явная шутница: было тяжелее всего держать себя в руках, когда та, чьи губы, ты знаешь наверняка, имеют вкус спелой и сочной вишни, отделена от тебя всего лишь тонкой стенкой и ещё более тонкой дверью.       Ичиго считал, что в невезении ему может дать фору только что чёрный кот — остальные «невезунчики» и рядом не стояли.       Изо дня в день последние две недели он старательно выполнял их негласное условие — свести встречи, как случайные, так и нет, до минимума. Да, поначалу он думал, что так будет гораздо проще: неловкость за события того вечера никак не хотела выветриваться из головы. И это, правда, было лучшим и правильнейшим решением на тот момент.       Вот именно, что на тот момент. Но этот момент потерял значимость спустя четырнадцать дней. И всё тут же стало совсем по-другому.       Ичиго улыбался мечтательно, глядя в окно и откидываясь на кресле. Его любимое кресло…сколько раз он представлял сотни различных сценариев, включающих в себя его самого, его кресло и её? Ему не хватит пальцев на руках, чтобы подсчитать.       Ичиго улыбался, не пытаясь скрыть чертят, пляшущих в глазах. О, он много чего себе представлял… И всё это было настолько грязно, что Урю, каждый раз замечая мечтательно-затуманенный взгляд друга, закатывал глаза и в очередной раз интересовался, когда же они с ней наконец во всём разберутся, а у него пропадёт отчаянное желание дать Куросаки в морду — лишь бы убрать это похотливое выражение с его и без того наглого лица.       Ичиго постоянно стал ловить себя на мысли, что невольно задерживает на ней взгляд всякий раз, когда она появляется в его поле зрения. Но это была только верхушка айсберга.       Каждый раз, когда она проходила мимо, он любовался её изящной походкой и маняще покачивающимися бёдрами…       Каждый раз, когда она случайно качала головой и её причёска послушно колыхалась, он представлял, как касается этих мягких до одури волос, зарываясь в них пальцами, носом…       Каждый раз, когда она, не отрываясь от важного дела, машинально проводила по уставшей шее рукой, он почти чувствовал, как её холодные пальцы касаются его горячего, словно в лихорадке, тела…       Каждый раз, когда они случайно пересекались взглядами, он словно обжигался о её ледяные сапфиры, нарочно ловя её глаза в плен вновь, чтобы ещё разок обжечься и разглядеть в них падающие звёзды…       Каждый раз, когда она (хвала богам!) ненамеренно испускала короткий вздох, он запоминал его, воображая её томное дыхание возле его уха, опаляющее шею и щекочущее нервы…       Он впервые в жизни пожалел, что не курил и сигарет у него не водилось. А ведь курить хотелось. И сильно.

***

Cause even after all this time I still wonder Ведь даже после всего, что произошло, мне все еще интересно, Why I canʼt move on Почему я не могу забыть о тебе Just the way you did so easily Так же, как ты с лёгкостью забыла обо мне…

      Весь день он стоически держался молодцом — работал, работал и ещё раз работал. Конечно, его сегодняшний труд вряд ли попадёт в его личную копилку «наивысшей плодотворности», однако то, что он мог преспокойно передвигаться по офису вне своего кабинета и при этом адекватно разговаривать со всеми коллегами, да ещё и с боссом — достойно высокой похвалы. Если бы это было в его власти, он бы вручил самому себе медаль за стойкость и воздержание. Серьёзно, его рабочий лад и выносливость были на высоте сегодня.       В первую очередь потому, что сама мисс Кучики предпочла весь день отсиживаться у себя в кабинете и чего доброго не показываться на свет божий. Да, это его конкретно спасало, давая при этом возможность обоим работать и не бояться за свою репутацию хороших сотрудников. Ичиго не мог не признавать, что их нынешняя схема взаимоотношений имела безусловные плюсы — работоспособность, например. Но вместе с тем нельзя было не отметить и явные минусы.       Например, Куросаки априори не мог насладиться её потрясающим запахом — вдыхал украдкой, словно мальчишка на рынке в Багдаде, ворующий апельсины. Так и он крал её запах, прятал по карманам, никак не угадывая бренд духов.       Она намеренно находилась с ним на расстоянии «вытянутой руки» — за это он был ей благодарен. Но одновременно с этим всеми фибрами терпеть не мог ту дистанцию, что была между ними. Это было его личным спасением и проклятьем.       А она была его личным благословением и искушением в одном лице. И эта смесь буквально сводила с ума. Впервые он повстречал девушку, что намеренно самоустранилась от него, дабы не провоцировать.       А что же думала она сама? Ему это было не известно — она тщательно скрывала все свои чувства за масками напряжённой работы. Однако Ичиго догадывался, и от этого ему становилось всё труднее скрывать довольную улыбку, стоило только ей появиться на горизонте.       Ичиго потянулся в кресле. За несколько часов работы мышцы порядком затекли. В разгаре был обеденный перерыв, и Куросаки уже был готов заскочить в какое-нибудь неплохое местечко, чтобы перекусить, однако по определённым соображениям был вынужден отказаться от данной затеи — начальство требовало очередные «неотложные» документы, и Ичиго провозился с ними почти полчаса, доделывая всё необходимое. Поднявшись, он покрутил шеей, схватил нужную папку и направился к лифту. Это была его самая нелюбимая часть работы — хождение на побегушках у начальства из-за очередного протокольчика или документика, но работа есть работа. Тем более, при таком «неплохом» окладе он закрывал глаза на некоторые капризы начальства.       Оперативненько поднявшись на верхний этаж и выдав боссу нужную кипу бумаг, он чуть ослабил галстук, поправляя сползающий подвёрнутый рукав рубашки, и снова вызвал лифт. Чёрт, а ведь перекусить бы сейчас на самом деле не мешало. Но Исида уже наверняка смотался, а одному идти особого желания не было. И все знакомые разбежались…       Двери раздвинулись, пропуская мужчину внутрь, он нажал кнопку с цифрой «7». Створки незамедлительно стали закрываться, как до слуха Ичиго долетело:       — Стойте! Подождите, пожалуйста!       Действуя скорее на инстинктах, чем осознанно, Куросаки ухватился за створку, и в тот же самый момент лифт придержала чья-то изящная ножка в чёрных лодочках, а сквозь образовавшуюся щель карие глаза поймали взгляд фиалковых.       Двери разъехались. Ичиго шумно вздохнул, мысленно понося судьбу.       В двадцати сантиметрах от него с такими же широкими от удивления глазами стояла Кучики Рукия.       Неловкость, длиною в десять секунд. Ичиго отошёл от проёма, пропуская девушку внутрь, ловя краем глаза её выражение лица. Спектр эмоций на нём буквально кричал, что она уже сама не рада своей просьбе.       — Спасибо… — выдохнула она, отвечая на его любезность, проходя в кабину и становясь от него подальше. Ичиго хмыкнул.       — Вниз? — он чуть задержался у кнопки со своим этажом. Она кивнула быстро, упираясь взглядом куда угодно — только не в него. Лифт тронулся, а Ичиго встал рядом с ней.       С тридцатого на седьмой — путь не близкий. Куросаки надеялся, что его выдержки хватит на двадцать три этажа. Но напряжение, ощущавшееся в кабине с первой секунды, подсказывало, что шансов на успех у него маловато.       Кабина была довольно просторной, но всё осложняло то, что кроме них людей в ней не было. Ичиго пытался, правда пытался не думать о том, что она в этот раз ближе, чем обычно, не смотреть на неё и вообще не дышать рядом с ней, но потерпел крах, когда она вновь коснулась волос — прядь выбилась и упала на переносицу. Это стало началом конца.       Переминаясь с ноги на ногу, он случайно коснулся её локтя — вздохнул слишком глубоко — и это стало его главной ошибкой. Ичиго проклинал себя за то, что снова дышал ей, не останавливаясь, и это медленно, но верно сносило крышу. То место, которым он прикоснулся к ней, приятно покалывало, ком в горле не хотел проглатываться, а сердце стремительно набирало скорость. Кровь в венах с каждой секундой обжигала всё больше, в голове пульсировала тупая, но сладкая боль, и Куросаки не смог больше противиться — он оторвал взгляд от стены и посмотрел на неё.       Боже, дай ему сил…       Она чуть наклонила голову вниз, будто специально открывая ему больше обзора на её фарфоровую кожу. Такая ровная, молочная… идеальная. Плечи чуть напряжены, но осанка оттого не менее горделивая. Она словно бросала ему вызов всем своим видом, и Ичиго чувствовал, что с каждой секундой всё позорнее пасовал перед ней. Её тепло — слишком близко, чтобы выдержать и не сойти с ума. Её запах — слишком дьявольский, чтобы прекратить им дышать. Её тело…       …слишком желанное, чтобы остановиться.       Жарко. Стало слишком жарко. Он словно в парилке, и даже ослабленный донизу галстук не спасает. Ичиго ясно видел, что он не единственный, кого смущает температура воздуха — она сдула надоедливую прядь с лица, которое успело отменно подрумяниться. Хо? Куросаки даже моргнул — она на самом деле порозовела. Взгляд упал на её руки — она отчаянно вцепилась в юбку. Она вздохнула — глубоко, но прерывисто, бросив на него беглый косой взгляд из-под опущенных ресниц, но столь же быстро вернув полу все свое внимание— и он тут же всё понял. Её терзало как минимум смущение, а как максимум - шальные мысли, отразившиеся звездами на дне ее глаз и которые она так же старательно, как и он, пыталась отогнать. Из груди его вырвался смешок: получалось, судя по всему, не слишком успешно.       Куросаки ещё раз пробежался глазами по её изгибам. Господи, эта юбка всегда была такой обтягивающей?.. А вырез на блузке?.. Всегда ли её край колыхался от её глубокого дыханья, дразня его?..       Ичиго почувствовал, как его щёки становятся пунцовыми, а тяжесть спускается ниже живота. Он сглотнул, глянув на часы на запястье.       Чёрт, они едут всего-то полминуты…       Он облизал пересохшие губы, глядя на неё, а затем рвано вздохнул, когда она ненамеренно выгнулась, чуть дёрнув бёдрами. Она явно издевалась над ним…       И тогда он услышал это…       — Ах… — её глубокий выдох эхом прозвучал в его заложенных ушах.       В штанах сжало с такой силой, что он еле выстоял. А внутри что-то оборвалось, когда она провела рукой по взмокшей шее. Её запах в очередной раз наполнил лёгкие, в этот раз проникая во все уголки.       Слишком терпко.       Слишком жарко.       Слишком большая доза её.       В голове замигала красная лампочка.       Опасно! Опасно! Передозировка!       Но Ичиго наплевал на всё. Красная тряпка — адреналин — боль в паху.       Ему большего и не нужно.       Он наклонился к ней, ловя губами каплю пота на её шее, чувствуя мурашки на её коже и тут же отстраняясь. Она дёрнулась, как от удара, и повернулась к нему, смотря большими изумлёнными глазами. На её языке явно вертелось какое-то звучное проклятье.       — Какого чё…       Осточертело всё, поэтому он скоро заткнул её, как тогда, в кабинете. И ему начинало это нравиться. Ичиго поймал себя на мысли, что это уже становится их маленькой традицией.       Она не успела и пискнуть, как он, приваливаясь всем телом, мгновенно прижал её к стенке лифта, не смея оторваться от её сладких губ. Боже, он мечтал об этом последние четырнадцать дней… И кто мог его за это осудить? Желать девушку не преступление, а уж такую девушку, как она, — скорее, благодать небесная.       Она замерла, словно загнанная в угол охотником дичь, что-то яростно мыча, еще более яростно блистая темными глазами, неуверенно и скорее для проформы колотила по его широкой спине. Его это остудило, но не сильно: он прекрасно знал, что она владела несколькими видами боевых искусств, и если бы он действительно оскорбил ее своими пылкими действиями, расцененными ей как род насилия, она сделала бы все, чтобы он об этом пожалел - это подтверждала вывихнутая рука одного из их сальных коллег за 40, посмевшего зажать ее возле ксерокса и облапать. Поэтому, мечтая заставить её отрешиться от своей извечно суровой и безэмоциональной мины, заставить потерять контроль, отпустить себя и позволить своим тайным желаниям завладеть разумом, как это и происходило сейчас с ним, Ичиго решительнее прижался к её губам, хватая Рукию за запястья и прижимая их по обе стороны от её головы. Он сминал её губы, сминал до бесконечности долго, пока что не в полной мере наслаждаясь её вишнёвым вкусом. Чёрт, воздух закончился так не вовремя…       Куросаки оторвался от неё, тяжело дыша и чуть сильнее сжимая её тонкие запястья. Её изумлённое лицо покраснело, а умелые губы (и он сам знал, насколько) жадно хватали воздух, отчего грудь часто вздымалась. Их глаза не прерывали контакт ни на секунду.       — З-зачем?.. — вымолвила она, словно задыхаясь. — Ичиго… — он далее не слушал её, чуть отступив, и с силой нажал кнопку «стоп». Лифт в тот же миг, покачнувшись, остановился и завис между тринадцатым и двенадцатым. А затем, словно сорвавшись, вновь требовательно поцеловал её, на этот раз отпуская её руки и перемещая их на её щёки. Он прорвался сквозь её губы, завладевая языком, терзая и упиваясь её вкусом, и почти закатил глаза от удовольствия — она, сперва неуверенно, дотронулась до его волос, путаясь в них и медленно оттягивая, подалась ему навстречу, слегка царапая кожу шеи.       Умопомрачительно.       От долгих поцелуев её губы припухли, и Ичиго переключился на шею, с ощутимым блаженством выцеловывая каждый миллиметр её нежной кожи. Он ощущал, как воздух перекатывается в её горле, слышал, как тяжело она дышит над ухом, отчего улыбался, словно безумный мальчишка, дорвавшийся до сладостей, что мать старательно прятала в кухонном шкафу. Ловить её бешеный пульс губами — вот, о чём он мечтал так долго.       Он нащупал неистово бьющуюся венку под горлом и прикусил кожу, подхватывая Кучики руками под бёдра и впечатывая в стену. Его вольные руки с громадным удовольствием прогулялись по девичьим бёдрам, пролезая в разрез юбки и подтягивая её вверх, освобождая сантиметр за сантиметром гладкой кожи.       Она задрожала, с трудом подавляя томный стон, обхватывая его ногами. Запрокинув голову, она втянула в себя обжигающий воздух, когда Куросаки кончиками пальцев — лишь кончиками пальцев пробежался по коже её бедра, воспламеневшей от его горячих умелых рук. Ичиго усмехнулся, чувствуя её трепет, но тут же судорожно вздохнул, глядя дикими глазами в женские. Помутневшие, с отчаянным блеском, они смотрели до боли лукаво, а потому сводили мужчину с ума. Он наклонился специально, и она смотрела на него сверху вниз, одной рукой зарываясь в его яркие волосы, а другой проскальзывая под ворот рубашки, поглаживая плечо к шее и царапая кожу возле роста волос.       Он задохнулся в немом восклицании.       Она запомнила. Рукия, мать её, Кучики запомнила его эрогенную зону с прошлого раза и сейчас более чем осознанно использовала это знание, надо сказать, с большим успехом.       Она дразнила его. Игралась с огнём, а её дьявольский взгляд и выражение лица заставляли его сердце слетать с катушек, удар за ударом, вдох за вдохом.       Её бездонные глаза стали искрой от спички в пороховом погребе.       Ичиго звучно рыкнул, сверкнув затуманенным взором, впиваясь в её губы ещё сильнее, истязая до остервенения, прикусывая и устраивая дьявольские пляски с её языком, наконец начавшим отвечать ему со всей уверенностью. Он глухо рычал, ловя ртом её стоны, услаждавшие слух, не давал ей передыху — кусал губы так, словно его задачей являлось откусить от неё самый лакомый кусок, руки его очерчивали её стройную фигуру сквозь приятный к коже шифон. Пальцы сжимались на оголённом бедре до красных отметин, порой проскальзывая на внутреннюю сторону — тогда голос Кучики нельзя было спрятать даже за поцелуями.       Каблуки её туфель, так и не слетевших с ног, иногда впивались в кожу, но, боги, этот дискомфорт был небольшой платой за всё то, что он уже успел ощутить и что ещё только ожидало его впереди…       Рукия металась под ним, и Ичиго чувствовал это. Он чувствовал, как пульсирует её тело, как она глотает воздух, словно воду в пустыне, как, прикрыв блаженно глаза, тянется к нему, к его телу, но не позволял ей дотрагиваться до себя — иначе перспектива испортить себе брюки увеличилась бы втрое, а опозориться подобным образом перед той, из-за которой его сердце отплясывало в ритме сальсы, он себе позволить не мог.       — Ич-чи... г-го… — его пробрала сладкая истома оттого, как прокатилось его имя на её языке, он поцеловал её горячие губы, прошёлся по щеке, скуле, пока не достиг центра её ощущений — и прикусил мочку уха. В тот же миг с её губ сорвался полувздох-полустон, когда его ладонь, пройдя мучительный путь от бедра до талии и обратно, сжала её ягодицу.       Куросаки усмехнулся — он тоже много чего помнил.       Он снова спустился к шее, не переставая поглаживать её через ткань юбки, начал оставлять мокрые поцелуи на коже плеч, чуть припуская ворот, на ключицах, приятно острых и покрытых испариной, втянул в себя кожу ярёмной впадины, собираясь расстегнуть назойливые матовые пуговицы её блузы…       Что-то изменилось. Явно изменилось. Тяжёлое, отрывистое и дикое дыхание над ухом пропало, сменилось размеренным. Руки с шеи исчезли, ноги с талии тоже. Атмосфера, накалённая до предела, словно охладела. Всё испарилось — остались только подрагивающие ладони, упирающиеся в грудную клетку, да нечто противное, отчего слух, будто потерянный на время, резало бритвой.       Телефон. Будь они прокляты, Куросаки всегда ненавидел звон собственного телефона: по его соображениям, все эти противные стандартные мелодии на мобильных были придуманы самим дьяволом — не иначе. Только он мог быть настолько жесток и по всемирным законам многочисленных пресловутых клише портить настолько невероятные моменты. Например, как вот этот.       — Ал-ло!.. — долетело до него немного охрипшее и сорвавшееся на вскрик. Куросаки опёрся рукой о стенку лифта, прикрыв глаза, но не выпуская ещё своей жертвы. Его голова медленно, но верно остывала, а напряжение в паху сходило на нет. Да, Ичиго решил, что очарование момента смело может лететь ко всем чертям.       Он слышал, как она незаметно прочищала горло, как старательно выводила голосом будничные интонации, силясь ничем не вызвать подозрений у своего собеседника, судя по всему — босса. По предположениям Ичиго, она судорожно оправлялась, когда он приоткрыл глаза, имея честь лицезреть Кучики Рукию в таком виде, что в пору было бы снова броситься и отыметь так, чтобы она потом подняться не смогла: раскрасневшаяся, растрёпанная и с помятой, сбившейся одеждой, она выглядела столь притягательно, что Куросаки стоило неимоверных усилий отлепиться от стены и выпрямиться, оставляя ей больше пространства и вставая рядом с ней.       Он всё ещё слушал её. Слушал, и только, большего не мог себе позволить: если бы он ещё хоть раз взглянул в её тёмные глаза, полные догорающих звёзд, — они бы точно не покинули этот лифт в ближайший час.       И, боже, какой же соблазнительной была эта перспектива…       — Я п-поняла, сэр… Да, конечно, я захвачу последний отчёт… Я буду у вас через десять минут… — она закончила вызов и сделала какой-то выпад в сторону — который он смог уловить только краем глаза — поправляя рубашку и встряхивая волосы. Однако когда лифт с лёгким толчком тронулся с места, объяснения ему не понадобились.       Они проехали молча большую часть пути, напряжение в воздухе можно было ловить сачком и прятать в банку, как бабочек. Она всё судорожно оправлялась, вздрагивая от каждого шороха его ботинок, явно желая что-то сказать, но не решаясь. Каждый раз слова застревали у неё в горле, каждый раз вместо них она издавала лишь неловкое мычание, и каждый раз Ичиго благодарил небеса за всё, что было не сказано сегодня.       Это бы только усложнило и без того совершенно непонятное произошедшее.       Ичиго и сам н представлял, что ей сказать. Слова как-то не шли — не та ситуация для красивых речей. Да и что он мог выдать? Это же глупо, слова здесь не уместны. А на её вполне ожидаемые вопросы имевшиеся у него заготовки не подходили — он и сам толком не знал, что теперь делать и кто они друг для друга. Возможно, он просто напросто возьмёт да и забудет её через пару дней…       Куросаки хмыкнул, потерев переносицу.       Кого он обманывал?! Раз уж не забыл тогда — две недели спустя — то сейчас не забудет и подавно.       Лифт остановился, двери разошлись. Коридор впереди пустел, как обычно в это время. Кучики, чуть отошедшая от взора Ичиго, так и не решилась на триумфальную речь, перетаптываясь на месте с довольно потерянным выражением лица, с каждой секундой приобретая свою знаменитую выдержку и суровость. Мужчина скосил на неё глаза и ухмыльнулся её упёртости, дождался, пока она соберётся выходить, и, подловив её на самом пороге, чуть сжал предплечье, не давая вырваться, аккуратно склонился и пробормотал ей в макушку, но так, чтобы она слышала явный намёк в его низком голосе:       — Что ж, отложим всё это… до лучших времён… — и Ичиго стремительно покинул лифт, в считанные секунды — при этом не спеша — преодолев расстояние в несколько десятков метров, и забаррикадировался у себя в офисе.       Увидит ли он её вновь?..       Глоток обжигающего кофе.       Что она значит для него?..       Кофе остыл у него во рту.       Почему он поступил так, как поступил?..       Ещё одна кружка опалила паром лицо.       «Хм, интересно…»       Так или иначе, сейчас, по прошествии уже трёх чашек, Куросаки, с чуть взлохмаченной шевелюрой и всё ещё беснующимся в груди сердцем, знал лишь одно: вопрос секса ради банального секса в данный момент не является приоритетным.       Нет, не в этот раз. Не в этот раз…