indigo .

Он смотрит на свои часы. Фыркает. - Твое время вышло. – Говорит он и однобоко ухмыляется, когда я спокойно смотрю на него. - Ты общаешься с Вильямом? – Спрашиваю я раньше, чем успеваю отругать себя за неуместное любопытство и совершенно ненужное мне знание. - В последний раз я с ним говорил в 2017ом, осенью. Он ничего не говорил о вашем расставании. После этого общение оборвалось. - А с Евой? Я замечаю, как мышцы его тела напряглись после упоминания имени моей бывшей подруги. Вижу, как тускнеет взгляд под моим прицелом. Как меняется выражение лица и губы сводятся в тонкую линию. Он беззвучно, одними губами отвечает: «Нет». - Думаешь, стоял бы я сейчас в борделе, если бы общался? - Что случилось? - Когда она закончила школу, я был на втором курсе юридического. Она, следуя за мной по пятам, поступила туда же. Встретила на потоке молодого парня. Этот ублюдок наплел ей песен о том, что готов строить серьезные отношения, хочет ебаную семью и детей. Козел! Я знал, что Ева мечтает об идеальном парне, который будет ей верен и предан, я был не таким. Я отпустил ее к нему. А через три месяца услышал, что этот Казанова трахнул какую-то малолетку на одной из вечеринок факультета. Не знаю, как туда попали школьницы, но та накатала на него заявление в полицию и его судили за «домогательства к несовершеннолетним». Я бы принял Еву обратно. Но она не пришла. - Она все еще учится? - Да. Знаешь, иронично, но теперь я ее личный «сталкер». Слежу за ней, как преданная шавка, чтоб никто не обидел. Кулаки стер об ее ухажеров. - Я всегда знала, что есть в тебе что-то живое. - А я никогда не знал, что в тебе столько мертвого, Нура. - Как есть. – Я пожала плечами, и мы вошли обратно в комнату, пропитанную клубничной смазкой и потом. Когда Крис застегивал пуговицы на белой идеально выглаженной рубашке, я его окликнула. - Только никому не говори, что видел меня, пожалуйста. - Да кому ты нужна, Нура. – Отмахивается тот. – Мы сможем встретиться с тобой вне этого притона? - А что, боишься разориться? – Неуклюже усмехаюсь, теребя края шелкового халата. - Боюсь, что не выдержу и вынесу тебя силой отсюда. А так, будем на нейтральной территории, где тебя можно будет мирно уговорить. - Шистад, ты смешон. - А ты – унижена. Я резко закрываю рот в попытках что-либо ответить. Понимаю. Он прав. Подавляю в себе желание закричать. Передергиваю плечами и коротко прощаюсь с незваным гостем в моей обители. За Крисом закрывается дверь. Меня оглушает наступившая тишина и эхом бьется в осознании «ты - унижена». Тру глаза, пытаясь притупить нарастающую боль. Шистад оставил после себя слишком много крови. Разодрал зажившие шрамы. Вырвал оттуда воспоминания о былой жизни. Прошелся когтями по краям шершавых ран. Разбил вдребезги годами строившуюся броню. Я вспоминаю Вильяма. Давно утраченный и уже не четкий, но все еще нервно бьющийся в конвульсиях долгосрочной памяти, образ. То, как он шипел над этой шавкой. Как вгрызался в ее шею, разрывая артерии. Как долбился в нее, словно спасал себя от наваждения. Будто пытался выбить из себя, таким образом, боль. Помню волосы, прилипшие к его лицу. Его напряженные руки, которыми он упирался в ее бедра, чтоб не упала сучка. Его тяжелое дыхание и тихие стоны, смешанные с довольным криком и хлюпаньем ее же пизды. Помню все в размытых деталях. И только боль живет отчетливо в области грудной клетки и все норовит выбраться наружу – станцевать танго на осколках разбитого сердца и прошлых чувств. Я цепко сжимаю ладонью горло. Рычу. Приказываю себе не плакать. Но непозволительные бесстыжие слезы катятся по моим щекам, обжигая фарфоровую кожу. Мадам что-то бурчит о том, что с красными глазами я никому не понравлюсь. Девочки понимающе таскают стаканами воду и салфетки. Клиенты косо поглядывают в сторону моей спальни. Да пошли вы! Я быстро собираю вещи в сумку. Переодеваюсь в джинсы и рубашку. Крашу губы. Замазываю отеки консилером. Брызгаюсь два раза сладким парфюмом. Выхожу из этого ебаного проклятья и ловлю такси. Дома меня ждет холодный утренний кофе. Вчерашняя газета под дверью и увядающий фикус. В холодильнике три рыбные палочки и пропавшее молоко. В квартире холодно, словно в морге. Я ежусь, когда сажусь на диван, включая телевизор. На журнальном столике стынет какао. От некрепкого полудрема меня разбудила вибрация мобильного. Неизвестный номер: «Я помогу тебе, Нура Амалие Сатре. Хочешь ты этого или нет».