Отродье, способное любить и быть любимым.

По сплетням одной старухи, одинокой вдовы, которая довела собственного мужа до гробовой доски, кошка её вчера вечером понесла котенка о шести лапках. Тараторила она, что накануне, рыжий бесенок осмелился погладить её. Животные любили Чую, в отличие от людей и поэтому постоянно терлись о ноги восемнадцатилетнего юноши или другими способами выпрашивали ласку с его стороны. Горожане считали его отродьем Сатаны и порождением самого Сатаны, но был и среди этой кровожадной толпы один человек найти общий язык который, смог и с Накахарой. Его звали Дазаем. Осаму Дазаем. Мальчишки вместе росли и прислуживали одной церкви. Чуя в ней был звонарем - единственная работа, которую позволил ему великодушный священник. Ходили слухи, что юнец этот наводил на людей порчу с башен собора, да и остальные несчастья скидывали на несчастного паренька. Дазай же в ней был помощником священника и, в отличие от Чуи, пользовался большим уважением у граждан. Осаму по своей натуре являлся самой добротой. Милый, услужливый мальчишка, который так нежен по отношению к Чуе, казался рыжику светлым лучиком света среди сгустков мрачных туч. Они большую часть времени проводили вместе. Дазай любил читать неграмотному Чуе интересные истории из книг, которые выделялись ему священником в целях обучения. Брюнет каждый раз рассказывал рыжику легенды на ночь, страшные и добрые, веселые и трагичные. Любое слово, слетевшее с его уст, влекло чуткий слух юного звонаря. Каждый раз, когда Чую должны были вновь "наказывать" на главной площади за то, чего он не делал, Осаму, хорошенько замаскировавшись, проникал в толпу ненасытных тиранов, которые требовали большего представления, забивая его друга почти до смерти. Сам Чуя про это не знал, но Дазай не пропускал ни единой порки, тихо молясь в сторонке, и прося Бога, дабы Накахаре было менее больно ощущать эти жестокие проделки, буквально подвергаясь шести кругам Ада по Данте. Вот и сегодня всё повторилось. - Дамы и господа! Пожалуйте сюда! Сейчас и незамедлительно начнут наказывать рыжего беса. Вот чудный образ восточной архитектуры: тонкие ноги - как витые тростинки, волосы - как грязь сатанинского пламени! - Толпа разразилась хохотом, в особенности смеялись дети и юные миледи. Палач топнул своей толстой ногой. Колесо завертелось. Страх и робость, отразившиеся на молодом лице Накахары, ещё более усилило смех толпы. Вдруг, когда во время одного из поворотов колеса, хрупкая спина Чуи оказалась перед палачом, тот взмахнул рукой. Тонкие ремни, подобно клубку ужей, с пронзительным свистом рассекли воздух и яростно обрушились на спину несчастного. Накахара подскочил на месте, как только что пробудившись ото сна. Теперь он начинал понимать. Он корчился в своих путах, сильнейшая судорога изумления и боли исказили его лицо, но он не издавал ни единого звука. Он откинул голову назад, повернул её направо, затем налево. За первым ударом последовал второй, третий и ещё, и ещё, без конца. Колесо вращалось, не останавливаясь, удары сыпались градом. И вот пролилась кровь, и видно было, как она в несколько струек змеилась по бледным плечам звонаря, а тонкие ремни, вращаясь и разрезая воздух, разбрызгивали её каплями в толпу. С виду казалось, что Чуя безразличен ко всему. Сначала он пытался незаметно разорвать свои путы. Видно было, как вспыхнули огнем его глаза, как напружинились мускулы, как напряглось некрепкое тело и натянулись ремни с цепями. Это было мощное и отчаянное усилие; но испытанные оковы Богом забытого городка выдержали. Они только слегка затрещали, и всё. Обессиленный Накахара словно обмяк. Изумление на его худом лице сменилось выражением глубокой горечи. Он закрыл свои огненные глаза, поник головою и замер. После этого он больше не шевелился. Ничто не могло вывести его из оцепенения: ни его постоянно льющаяся кровь, ни злоба палача, опьяненного собственной жестокостью, ни свист жутких ремней. Вскоре палач прекратил пытку. Колесо остановилось и Чуя медленно раскрыл глаза. Наказание окончено. Два помощника палача обмыли израненные плечи осужденного и накинули ему на спину что-то вроде передника, грязно-желтого цвета. Но это было ещё не всё. Чую на час оставили привязанным к доске, дабы полностью удовлетворить "правосудие". Выше было упомянуто, что Накахара являлся предметом общей ненависти и без оснований. Жестокое наказание, которому несчастный парнишка подвергся, и его жалкое состояние не успокоили толпу, а лишь наоборот, усилили её ненависть. Когда была выполнена общественная месть, пришла очередь сводить личные счеты каждого с рыжеволосым беднягой. Больше всего здесь шумели женщины. Почти все имели что-то против него; один - за его дерзость, другой - за то, что он был рыжим отродьем Сатаны. Последние выступали пуще всего. - Антихрист! - кричали одни. - Черт во плоти! - кричали другие. - Когда же на тебя уже упадет колокол и пробьет твою темную башку!? Сотни оскорблений, насмешек и камней летели на него со всех сторон. Некоторое время он крепился. Но мало-помалу терпение кончалось. Он медленно обвел толпу недовольным взглядом. Но будучи крепко связанным, он не мог ничего предпринять. Он стал метаться в своих узлах. От его рывков затрещало колесо позорного столба. Но это только раззадорило толпу. Понимая свою безысходность, он внезапно успокоился. Только тяжелые вздохи изредка вздымали его грудь. Время бежало. Уже почти два часа он стоял около столба, весь израненный и осмеянный. Внезапно, с его пересохших уст слетело громкое: - Воды! Это вовсе не вызвало сострадание у толпы, а напротив, вызвало прилив веселости. - Вот тебе чашка для питья, отродье! - крикнул какой-то мужчина, кинув разбитую чашку в юношескую грудь. Прошло некоторое время и он снова вымолвил, более раздражающим голосом: - Воды! И тут он заметил, что толпа отступила. От неё отделился знакомый образ мужчины в черном плаще. Юные глаза Накахары засверкали. Он узнал в этом человеке своего единственного друга - Дазая. Осаму молча приблизился к Чуе, тщетно пытавшемуся выбраться из своих узлов, и, расстегнув флягу со своего пояса, осторожно поднес её к пересохшим губам. Неожиданно, по бледным щекам Накахары скатились горячие слезы, которые придали блеск его небесно-голубым глазам. Наверное, это были первые в его жизни слезы, вызванные счастьем. Он жадно пил большими глотками, так его жгла жажда. Напившись, узник попытался отдышаться, наблюдая за Дазаем, который всё это время был настороже. - С-спасибо... - Вымолвил Чуя, не в состоянии наглядеться на его сияющий образ. Брюнет лишь сделал привычную гримаску и, улыбаясь, прицепил флягу обратно. Склонившись к уху рыжеволосого, он тихо прошептал: - Я жду тебя на нашем месте. - Махнув своим темным балахоном, Дазай в мгновение ока поднялся с колена и пошел прочь, скрываясь в малозначительно толпе. Чуя устремил взгляд ему вслед, полный грусти и печали. Кого бы не затронуло милосердие единственного человека, который отнесся к тебе так тепло и нежно. Наверное, из-за этого рыжий так полюбил Осаму и готов был ради него на многое.