Отродье, способное любить и быть любимым.

С тех пор, как он находился здесь, он не бодрствовал, но и не сумел вздремнуть. У этого столба, сломленный горем, он более не мог отличить явь от сна, мечты от реальности, минуту от часа. Все смешалось, делилось, колебалось и смутно расплывалось в его мыслях. Он не чувствовал, не понимал, изредка лишь грезил. Никогда ещё человек не стоял так близко к небытию. Так, заледенев, окаменев, он почти ничего не слышал, как раза два-три где-то над головой с шумом послышались звоны цепей. Освободившие его от уз руки палача, грубо толкнули обескураженное тело на голую землю. Несомненно, общество было к нему не справедливо: не было смысла в таком избытке несчастий и горечи, чтобы сломить столь хрупкое создание. И вот он свободен, внутри затерянный и в кромешной тьме, от лика глубокой ночи. Дазаю, которому доводилось видеть его в этом состоянии и он же, который знал его смеющимся и пляшущим на солнце, содрогнулся бы. Холодный, как осенняя ночь, как вот-вот подходящая смерть, ветерок не играл более его волосами, а человеческий голос перестал достигать его слуха. Низко согнувшись и присев на колени, сидел он, раздавленный цепями. Утренняя прогулка с Осаму, солнце, полдень, вольный воздух, улицы города, невинный лепет с другом, более похожий на флирт, а вслед за этим - то, как его схватили, колесо, пытка, палач! Всё это ещё возникало в его памяти то как радостное мгновенье, то как уродливый мрак; но это было лишь смутной борьбой, затерянной во тьме, либо отдаленным звуком, звеневшем где-то вдали и не слышным на той глубине его души, на которую сейчас он больно пал. Накахара собрался с последними силами и поднялся с места, медленно направившись в сторону заброшенной мельницы, где и было их тайное место. Чуя знал, что Дазай будет его ждать даже спустя столько времени, сколько он провалялся около столба, ибо тот понимал, как трудно и тяжело рыжику обходятся его раны. Сколько времени он здесь пробыл? Он не знал. Он помнил лишь произнесенный где-то над ухом шепот и что он проснулся во мраке, продрогший от холода. Парень медленно полз к своей цели, прячась по закоулкам и обходя людные места. Долго он шел и вскоре добрался. Открыв двери старой мельницы, парнишка прошел во внутрь. Вокруг было темно. Ни фонаря, ни отдушины. Тогда он сел на солому; иногда, чтобы сменить положение, он пытался выравнивать спину, чуть прогинаясь. Как-то раз ему взбрело считать минуты, которые ему отмеривали капли воды, ещё оставшиеся в колесе огромной мельницы, но вскоре это жалкое усилие больной головы оборвалось само собой, и он погрузился в полное оцепенение. И вот однажды он услышал над своей головой более сильный шум, чем обычно стучало колесо, когда билось о древний поручень. Он поднял голову и увидел оранжевый свет, проникавший сквозь щели старых досок на стене. В ту же минуту тяжелый засов деревянной двери загремел, она приоткрылась, и он увидел фонарь, руку и ноги человека. Это было слишком далеко от его чувствительных глаз, чтобы можно было разглядеть его лицо. Свет причинил ему такую ужасную боль, что он зажмурился. Когда он открыл глаза, дверь была закрыта, фонарь стоял неподалеку, а перед ним стоял чей-то образ. Монашеская ряса свисала до самых пят, черного цвета и такого же спускался капюшон на лицо. Нельзя было разглядеть ничего. Это был длинный черный купол, под которым ощущалось нечто живое. Несколько минут он внимательно рассматривал это подобие призрака. Оба они не проронили ни слова. В этой душноватой комнатке казался живым только фонарь, изредка потрескавший от сырости. Наконец Накахара заговорил: - Кто Вы? - Твой друг. Эта фраза, знакомый голос, заставили его вздрогнуть. Перед ним был Дазай, который вскоре глухо продолжил: - Ты готов? - К чему? - Чтобы умереть. - Как скоро это случится? - спросил Чуя. - Завтра. Он с радостью было поднял голову, но внезапно она опять тяжело упала на грудь. - Боже. Как же долго мне придётся ждать. - Отчаянно пролепетал рыжий. - Почему они не сделали этого сегодня? - Должно быть, ты очень несчастен, раз хочешь скорее умереть? - Мне очень холодно. - ответил бывший узник. Он обхватил руками колени своих ног, - привычное движение любого бедняка, страдающего от озноба, - зубы стучали. Казалось, Осаму из-под своего капюшона рассматривал парнишку. - Здесь мрачно и душно, но только здесь мы сможем поговорить в последний раз. Священник сказал, что они придут за тобой на рассвете. - Да, - ответил Накахара с настороженным видом, придающий ему несчастье. - Солнце светит не для всех. Так почему же мне оставили только ночь? - Знаешь почему ты на свободе? - Вроде бы, я знаю, - совсем тихо прошипел он, проведя худым плечом по лбу, будто пытаясь вспомнить. Вдруг он заплакал, как малое дитя. - Я так хочу убежать отсюда, Дазай. Мне так страшно и холодно. Моё тело ужасно болит, а душа пуще не унимается. - Ладно, пошли за мной. Осаму протянул ему руку. Чуя промерз насквозь, а рука, которую ему протянули, будто излучала тепло. - Ах! - изумленно ахнул несчастный. - Это тепло... Я его знаю, оно горит в груди. Осаму снял капюшон. Перед Накахарой появилось знакомое лицо, которое сегодня днем так добродушно ему улыбнулось. Эти воспоминания сегодняшнего дня, ужасные и почти стертые сильным страданием, вывели его из оцепенения. Ему показалось, что сердце в груди дрогнуло и вновь выступила кровь. - Дазай! - Восторженно вскрикнул он. - Дазай... Обессиленно уронив руки, он остался сидеть, устремив глаза в землю. Тихо пошмыгивая носом, парень продолжил: - Уходи! Пожалуйста, уходи или добей! Я не хочу казаться жалким даже в твоих глазах! - Ты так не хочешь меня видеть? - наконец он спросил. - Не хочу. - его губы искривились в тщетной попытке улыбнуться. - О, мой друг сердца, исчезни! Уйди и не смотри на мою смерть! Моя жизнь настолько жалкая, раз ни за что меня казнят! И ты, должно быть, меня лишь жалеешь?! - Я люблю тебя! - крикнул Осаму. Его слезы внезапно остановились. Он ужасно удивленно посмотрел ему в глаза. Дазай припал рядом на колени, пожирая любимого взором. - Ты меня слышишь? Я люблю тебя! - повторял всё время он. - Какая здесь может быть любовь? - промолвил шокированный и в то же время приятно удивленный парень. А он лишь ответил: - Несчастная любовь, которая никогда не будет взаимной. Оба некоторое время молчали, притесненные собственными переживаниями: Дазай - обезумев, Чуя - растерявшись. Внезапно Осаму схватил его за руку самостоятельно. - Послушай, стыд и позор мне! Но не мог я больше скрывать свои чувства. Чары твои оказывают на меня влияние; я каждый день ощущаю, как таинственная порча проникает в меня. Я каждый день следил за тобой, будучи ещё ребёнком. Я видел твои незамысловатые пляски, слышал, как ты пел.Что мне ещё оставалось делать! Каждое твоё движение, звук, пленили меня ещё больше. Я не могу смотреть, как любовь всей моей жизни страдает из-за этих демонов. Он снова остановился, но потом продолжил: - Прошу тебя! Бежим, - я заставлю тебя бежать со мной. Мы уедем отсюда, мы найдем место, где небо над нашими головами будет синее, а солнце ярче! Чуя прервал его ужасным рыком: - Заткнись! Ты можешь пострадать. Они убьют тебя и меня. Пусть лучше умру я, чем ты! Это будет завтра, говорю тебе. Мы не успеем. Виселица, ты знаешь? Она всегда наготове. Это ужасно! Виселица! Твоя казнь! Оставь меня! Дазай ухватил его и за вторую руку, он хотел его увести силой. - Прошу тебя, Накахара. Опомнись ты уже наконец! Тебя убьют и мне жизнь не нужна. Бросившись на него, Чуя хоть и казался слабым и немощным, но мужская сила есть мужская сила. Накахара оттолкнул его подальше. - Пошел вон! Уходи! Уже ничего не сможет нас соединить. Никогда! Я проклят! Брюнет споткнулся об доску. Он молча поправил мантию на себе, освобождая ноги. Он стал подходить к двери. Он открыл эту дверь и вышел. Лицо его было жутко злым; хриплым голосом он крикнул напоследок: - Клянусь, ты не умрешь! Накахара вновь зарыдал, затыкая себя кулаком, костяшки которого были уже до крови искусаны.