Колыбель тишины

— Ох, совсем детишки, а такие оборванные… Может, их в милицию отвести, как думаешь?.. А не опасно ли, они же уличные… «Я, между прочим, прекрасно вас слышу». Антон провожает мрачным, тяжелым, как свинец, взглядом прохожих женщин, пока те не исчезают за углом. Во рту с утра ни крошки, а теперь приходится грызть остаток чего-то жареного; хрустит на зубах, горчит на языке. Из его маленького закутка видно улицу, промокшую с дождя, тротуар с людьми — в хорошей одежде, с хорошими жизнями — они кажутся совсем чужими. Или это они тут чужаки, что более вероятно. Сбежавшие от кары дети, глотнувшие слишком много свободы и теперь израненные её наличием. Они в грязной мешковатой одежде, они в каких-то тряпках поверх испачканных белых рубах, они измотаны и голодны. Они — нынешние уличные кошки, грязные и всколоченные котята. Они никому не нужны и ни в ком не нуждаются. Их трое. Мальчик оглядывается. Его младший товарищ роется в баке, привставая на цыпочки — он ещё мал и едва дотягивается. Девочка дремлет, оперевшись на самого Антона, доверчиво положив голову ему на плечо, подтянув к себе костлявые колени и обняв их костлявыми руками. Они уже второй месяц на улице, и это время сказывается болезненно: дыхание девочки свистит, сны прерывисты и грязны. Антон не спит вообще — разучился. Он только изредка дремлет по паре часов, а в остальное время зорко охраняет товарищей. Ему не до отдыха. Им бы выжить, ему бы не позволить друзьям умереть. Тем более тут, среди равнодушных переулков, среди мрачных тупиков, среди копоти и сырости мерзкого города – им лишь бы не умереть, лишь бы протянуть ещё пару дней, они всегда так себе повторяют. Это вроде молитвы, это вроде мотивации. Прожить ещё день, потом ещё, потом ещё; не загнуться, не задохнуться, не умереть. Кажется, это их единственное старание. — Антон, — хрипло зовет девочка, поднимая веки. Глаза её запали, глаза её посерели от голода и слабости, но никогда ещё не отображали чувства так ярко. Долгожданная свобода питала силы, отгоняла смерть, и девочка вся сияла, как сияли Антон и Савва. — Да, Насть? — Он не двигает плечом, чтобы её не потревожить. Уголки иссохших губ девочки слегка приподнимаются, обнадёживая маленькой радостью, как будто от встречи. Антон свободной рукой касается её лба — холодный, лихорадки нет. Кто знает, сколько они ещё продержатся без крова. Они соорудили в этом переулке временное убежище, закидав промокший асфальт обрывками одежды, какие только сыскали. Сидеть всё равно холодно, но лучше, чем на голой земле; они помещались втроем без проблем. Проблема в другом — они не могут оставаться тут долго. Их ищут люди, и Антон не знает, люди это плохие или хорошие, и сомневается, существуют ли хорошие вообще. В его воспоминаниях — только хаос и взрывы, шум, вой сигнализации, дым и грязь, а потом бесконечный бег, Настина ладошка в своей и топот запыхавшегося Саввы. Они бежали так быстро, как только могли, и скрылись от преследователей. Но не до конца — они и сейчас время от времени прочёсывают улицы в поисках маленьких беглецов. Антон знает, что они зачем-то нужны этим людям. Людям, которые измывались над ними годами, и людям, которые зачем-то напали на злых учёных. Антон не знает, кому верить, поэтому не верит никому. Настя рвано дышит, не обращая внимания на собственную болезнь, и Савва рыщет в поисках еды, не обращая внимания на собственный изнуряющий голод. Антон смотрит на них и понимает: по сути, им нужно только немного продержаться. Когда закончатся дожди и придёт потепление, будет легче. А сейчас он… он обязательно защитит их, убережёт от погони, он будет защищать их день и ночь. Они выживут, обязательно. Он не допустит иного.