Колыбель тишины

— 2008 год

Как выражался Дэн (да будет славен этот старый пройдоха), «ты погибнешь тогда, когда перестанешь двигаться». Он повторял: «Смерть — в неподвижности. Жизнь — это постоянное движение, не важно, в какую сторону; даже если ты плывёшь ко дну, главное, что ты плывёшь». Михаил тогда пофыркал презрительно, но слова всё равно запомнил. Но кто бы знал, что они вот сейчас пригодятся? У Бориса глаза не запавшие, а движения всё такие же резковатые, но умелые, осанка безупречна, взгляд пронзителен. В нём как будто ничего и не пошатнулось; сотрудники шепчутся, что он вообще человек без сердца, а Михаил только головой качает. Наблюдает за тем, как парень всего на пару лет его старше всё больше закрывается в своём горе, становясь ещё больше похожим на неприступную скалу из чёрного гранита. Михаила, на самом деле, не тревожит неприступность. Он и не собирается отвоёвывать право быть к этому человеку ближе, глупости какие-то. Но вот сейчас, глядя в спину удаляющемуся в свой кабинет Круценко, Михаил признаётся беззвучно, что кроме него вытащить Бориса из этой бездны некому. Он не сдался этим людям, не сдался отделению, даже Капралу толком не сдался. Единственный остался — это, очевидно, Каринов. Молодой стажёр с ветром в светлой голове. Игнорирующий окружающих на уровне глубинном, хоть и допускающий их существование. Тот, кто уж точно не раздумывал, шагая навстречу, потому что его решительность — это он сам. — Привет, — произносит Михаил, без стука заявляясь в кабинет. Борис поднимает на него взгляд, как обычно окатывающий холодом: несмотря на тёплый сезон, от одного взора Круценко льдом покрыться может даже Африка. Так как Борис ничего не говорит, Каринов продолжает: — Сегодня вечером фейерверки. Пошли сходим! — Иди работай. Сурово и жёстко обрубает мечом тяжелокаменным. Ну, ничего, и не таких кололи. Хотя на этой мысли Михаил себя ловит и морщится с неприятным ощущением в груди: нет, он колоть Бориса никогда не будет. Он видел то, что другим неведомо. Что бы ни возомнили другие сотрудники, Каринов стереотипы не воспринимает, а с этим человеком подобное ломается сразу при приближении. Борис может казаться простым и подходящим типированию, а потом раскрывается с другой стороны. Он многограннее, чем кажется. И куда больнее сломан. — Только после того, как мы сходим на фейерверки, — быстро подхватывает Михаил. Устраивается на стуле напротив рабочего стола, ставит локти и заглядывает Борису в глаза. Он думает, что его иммунитет к пронзительному взору коллеги — настоящий дар. Покруче странности будет. Каринов хмыкает: — Слушай, тебе развеяться нужно. — Если ты видел меня в горе, это не значит, что ты мне уже брат, — отрезает Борис, возвращаясь к бумагам. Тем не менее, слушает, а Михаилу только это и надо. — Да какой я тебе брат? У меня, знаешь ли, сестричка есть. Чудесная. Ледышка покруче тебя, глазищами стреляет — ух. Вы бы с ней могли устроить дуэль, что мир бы разнесла… Они сошлись, вода и пламень — и дальше по тексту. Но ты душевнее. Потому я тебя и тащу, ясно? — Прекрати болтать. Отвлекаешь. — Я сейчас твоё «отвлекание» выкину в окно. — Михаил негодует. Встаёт на ноги. — Так, ты обдумай всё. Ты честный, Борис, я-то в курсе. Вот взвесь, что тебе реально нужно, а потом уже отказывайся. Если продолжишь закрываться, выгоришь вдесятеро быстрее, поверь моему с трудом не пропитому опыту. Так что в шесть я ещё загляну — а потом мы пойдём смотреть, как люди радуются каким-то тупым искоркам, о’кей? До вечера! Борис не отрицает, что он открыл своё горе. Не отрицает и теперь, когда Каринов льёт слова щедро, как будто книгу в одночасье решил настрочить. Смотрит чуть устало, и прорезается штрихами измождённость в молодом лице, всего за неделю потерявшем былые краски. Даже если никто в отделении не захочет Круценко понимать, этого захочет Михаил. Может, потому что видит в этом человеке того, кто дополняет его — и кого он сам может дополнить. Достаточно, чтобы не дать ему сломаться вновь.