Колыбель тишины

Не плачь, не плачь, не плачь. Перестань сожалеть. Пожалуйста. — Это не из-за тебя, — говорят ей. Глаза у них мёртвые и пустые, как у выброшенных кукол. Они равнодушны, но пытаются быть сочувствующими. Это те немногие, кто ещё от себя не оттолкнул — но это не потому что Лера им нравится, а потому что она им полезна. Она это понимает. Она — к своему ужасу — это понимает. — Но я тоже замешана, — эхом серебристым отзывается она. Её губы холодны и голубоватым оттенком окрашены, как будто их юкки-онна коснулась своей заиневевшей рукой. Всё кажется размытым, и мрак смешивается с концентрированным холодом, не даря ни спокойствия, ни агонии. Только ничто, всепоглощающее и давящее. Лера не уверена, что регулирует собственный голос, как её всегда учили, но забываются и самые простые вещи; она закрывает лицо руками. Потому что лицо её — кукольное и вот-вот бесповоротно превратится в маску. Ей нужно перестать возвращаться к этому снова и снова. — Ты дрянное отродье, — шипят тысячи змей. Они свернулись вокруг клинков, но их яд страшнее проклятой стали. Лера отшатывается от них, её бьёт озноб, она обхватывает себя руками, силясь удержать хоть толику тепла. Не удаётся. В леденящем забвении тонет всё. Она не видит света, но видит разлитые чернильные тени и каждый ими проглоченный штрих. Лера как будто сама наполняется этим мраком, не может ни моргнуть, ни выдохнуть. Каждое слово её стынет и остаётся запечатанным, так и не срываясь с губ. — Пожалуйста, не вините нас. Это не мы. Мы не хотели. Перестань сожалеть. Ты уже ничего не изменишь. — Лжёшь, — звоном громовым раскатываются молнии голосов. — Лжёшь, лжёшь, лжёшь! — Оставьте его в покое! — кричит Лера, хватаясь за край знакомого пиджака, но прорезавшийся в беззвучии контакт не даёт ей расслабления. Она спотыкается, а потом грудь разрывают рыдания, сотрясая её, бросая из жара в стужу и обратно, раскалывая до основания. Он прижимает её к себе, но его руки тоже холодные — он и не пытается её согреть. Он не умеет. Губы от слёз солёные. Лера руками пытается их стереть, жалит костяшки об остроту собственной маски. Навсегда, навсегда, навсегда? Лера утирает ресницы грубо и зло, и старается ещё сделать вид, что она сильная, но колени погибаются, и она вновь прячет лицо в аромате свежести, аромате дома, которого не существовало и не существует — он есть в одежде просто потому, что Лера сама его выдумала. Самообман, иллюзия желания; она не может иначе выкарабкаться, а он позволяет карабкаться через него. — Перестань сожалеть. — Она говорит это не себе (в этот раз), а ему. — Перестань плакать, — отзывается он. Его голос чёрный, как если бы голоса имели цвета. Его голос — те же чернила и клубящийся в закоулках сознания мрак. — Слезами ты ничего не добьёшься. Пожалуйста. — Я не хочу ничего добиваться! — У неё дрожат плечи, и она сползает вниз, а он опускается на колени — потому что Лера тянет за собой, туда, на дно, где её стеклянным цветам самое место, где они только смогут дышать. Она цепляется за него, как за спасательный круг, но он давно лишён воздуха и не вырывается только потому, что навалившаяся тяжесть не оставляет ни шанса думать о другом. Он думает не о Лере. И не о себе. Он думает о том, что произошло. Лера плачет, её голос тоненьким всхлипом рассекает кромешную ночь: — Ты не виноват! — Я это допустил, — он говорит так, словно это ничего не значит. — Прекрати, Лер. Ты ничего не исправишь. Перестань сожалеть. Но ты не перестанешь, да? Брат смотрит на неё так, как будто её не видит, и Лера, дрожа от слёз, с опухшими глазами и высушенными зрачками, с бледными губами и страхом в изломе тонких бровей, Лера берёт его лицо в свои ладони, но всё равно не находит его взгляд. Потому что он уверен, что прав. Что он это допустил. Он теперь будет сожалеть об этом. Вечно? Лера плачет, но Борису всегда было всё равно на эмоции. Ему бы свои не разрушить окончательно — потому что уже сейчас от них остаются лишь тонущие в темноте развалины. — Перестань сожалеть! — она уже едва выдыхает, голос ломается и прячется в тенях, свистом выходя из лёгких. — Прошу тебя… Это бремя он с ней никогда не разделит. Как и ожидалось. Лера — слишком ребёнок. Слёзы душат вновь, и она опускает голову. Перестань…